"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Вот моя деревня - 3 -


   Повесть

   Владимир Арро

   Рисунки  Т. Капустиной


   Сразу видно, что кильковские в лес ушли

   
   Сразу видно, что кильковские в лес ушли - народу возле клуба толчется немало, а сутолоки никакой. Все ждут, когда киномеханик Слава начнет впускать.
   Раньше-то мы приходили в кино с Любой, Слава с нас никаких денег не спрашивал.  А теперь как пройдешь? Что-то придумывать надо. Я говорю Федяре:
   - Давай, Федяра, что-то придумывать надо.
   И он убежал. А мы тем временем за Любой присматривали.
   Сидит Люба на лавке под вязом с кильковскими девушками, посмеивается, а напротив них трактористы стоят, курят, Сенька Морозов у них на побегушках, окурки собирает и все еще за иностранца себя выдает. Девчонки кильковские в догонялки между взрослыми бегают, а возле крыльца Куварин стоит, держит наготове десять копеек.
   Я говорю:
   - Куварин, никак лучшее место себе занять хочешь?
   А он отвечает:
   - А чего ж мне не хотеть? Я первым пришел. Вот потому и хочу.
   Но вот Слава встал у двери и начал всем продавать билеты. Куварин прошел первым. Прошли и девушки, и трактористы двинулись вслед за ними, а Федяры все нет.
   Прошла Люба, а на нас даже не оглянулась. Вот и остались мы одни у порога. Слава спрашивает:
   - Ну, все?
   Я говорю:
   - Все, да вот мы еще...
   - А вам, - говорит Слава, - к чему это? Картина про любовь, так что вам это без пользы дела.
   Коля говорит:
   - Слава, пропусти!..
   - А свистеть не будете при демонстрации?
   Я говорю:
   - Это кильковские всегда свистят, мы не будем!
   - А ну карманы выворачивай!.. Жуков нет?
   Я говорю:
   - Нет жуков, какие жуки, мы всех отпустили...
   - А кто скамейки всегда раскачивает? Я уже три раза ремонтировал инвентарь.
   - Мы инвентарь не раскачиваем! - кричит Коля. - Мы всегда сидим на полу!
   - Ну, подите, - говорит Слава. - Да садитесь культурно, на скамейку, зачем же на полу.
   И мы вошли.
 

   Куварин сидел на первом ряду

   Куварин сидел на первом ряду, а между скамейками, на полу прятался Федяра.
   Он сказал:
   - Я ведь на задней двери крючок откинул, чего же вы не шли?
   Я говорю:
   - Надо было сигнал дать, откуда мы знали.
   - Я Куварина прошу-прошу, - говорит Федяра, - а он не идет.
   Я сказал Куварину:
   - Куварин, ты чего же не идешь нам сигнал давать, ведь тебе безопасно, ты по билету.
   - А бывает, что туда выйдешь, - ответил Куварин, - а обратно не войдешь.
   Я говорю:
   - Эх ты, Куварин! Как дам сейчас!..
   А с задних рядов кричат:
   - Ну, вы там, тише!..
   Глянул я на экран, а картина-то уже идет.
   Стали мы смотреть картину. Там один парень на грузовой машине все ездил. Комнату в городе получил, каких-то женатых поселил, а сам уехал. Я Куварину все равно тычка дал. Но тут кончилась часть.
   Коля говорит:
   - Мы сегодня целый день голодом. А ты, Куварин, небось поел? Молока попил?
   - А чего ж мне не поесть? - отвечает Куварин. - Я как из лесу с сеном приехал, так и поел.
   Затрещал опять аппарат, быстро Слава части меняет.
   Вот сидит парень на большом  ковре среди иноплеменного народу. Как он туда попал - не могу понять. Сидит, вино выпивает и курицей закусывает.
   Вдруг Федяра шепчет:
   - А давайте Куварина-то кувырнем!..
   Посмотрел я, Куварин сидит такой блаженный. И сразу мне захотелось его кувырнуть. Взялись мы за ножки, как нажали - Куварин и грохнулся на пол. А скамейка на него.
   - Чего вы! - в полный голос говорит Куварин. - Я вам мешаю, да?
   А сзади кричат:
   - Эй, мартышки, уйметесь ли вы!
   Но тут опять кончилась часть. Куварин не захотел больше рисковать и сел рядом с нами на пол.
   Коля зевнул и говорит:
   - Что-то уж больно тягомотно, и есть хочется.
   Я говорю:
   - Ладно уж, досмотрим, потерпи.
   Потом у него оказалась любовь, это уже в другом городе. Только они вздумали поцеловаться, а сзади кто-то как чмокнет! Я тоже так умею чмокать, это нужно в кулак. И тут мы закричали: "Э-э-эй!.." Вдруг кто-то свистнул и крикнул басом:
   - Легче на повор-отах!..
   И все замолчали. А она говорит: нет-нет, я замужем за другим.
   Но тут опять кончилась часть.
   Вот приехал муж, он моряком плавал, а у нее другой сидит.
   В это время кто-то жуков выпустил.
   Я говорю:
   - Федяра, ты, что ли?
   А он шепчет:
   - Ага!.. Я березницких десять штук в коробку напихал.
   И как они у него там, десять штук, поместились?
   Садись, - это муж говорит, - гостем будешь. Сзади кто-то кричит:
   - Эй, кончайте жуков пускать!
   Летают жуки, носятся в светлом луче прямо над самыми головами, и на экране мелькают большие черные тени от жуков.
   Стали оба друг на друга молча смотреть, вдруг одна девка как закричит:
   - Ай, ай, ай!..
   Руками она замахала, жук у нее, значит, в прическе запутался, вскочила она, и тень ее тоже прыгнула на экран, лохматая такая, руками машет, а те все молчат и смотрят.
   Кто-то как засвистит, кто-то как крикнет:

   - Ну, гады, дайте картину посмотреть!
   Тут и другие девки завизжали, замахали руками, а жуки носятся, как угорелые, стукаются об экран.
   Вдруг один жук залетел прямо в будку киномеханика. Аппарат и потух. Слава лампу зажег и вошел в зал.
   - Ну, граждане, так больше демонстрировать невозможно. На таком-то месте, ай-яй-яй!
   - Это там у пацанов жуки, выставить их! - закричал Сенька Морозов и уже к нам двинулся.
   - Ничего подобного! - сказал Слава. - Я у них перед началом карманы проверял. Это кто-то из взрослых забавляется.
   Пока Слава говорил, трактористы всех наших жуков переловили.
   - Все! - кричат. - Амба! Славка, начинай!
   Все уселись, и картина началась снова.
   Только я смотрю, а Санька-то с Ванькой на полу спят. Привалились друг к дружке и носами выводят. Хотел Федяра им бумажками ноздри позатыкать, а я говорю:
   - Не тронь ты их, не тронь!.. Уморились люди, пусть отдыхают.
   А тут скоро и кино кончилось, парень снова уехал.
   Мне эта картина не понравилась. Я люблю про войну смотреть.

 

   Пять кукушек на рассвете   

   Пять кукушек на рассвете   за рекой перекликались, не меньше. Вся река в тумане стояла, а на лугу кто-то косы яркие точил.

  
   Кто пескарей хочет ловить

   Кто пескарей хочет ловить, у нас может поучиться. Мы в песке канавку прорываем, в нее вода из реки заходит, а с нею и пескари, они ведь любят по песчаным отмелям гулять, оттого рыба и зовется пескарь. А в конце канавки у нас бутылка установлена - в горлышке пробка, а дна нет. Отбито дно камнем начисто, для безопасности сточено, в том-то вся и штука, что дна нет.
   Побежим мы по канавке вслед за пескарями, а они - в бутылку! А куда ж еще, больше-то им деваться некуда, а тут и надо закрывать бутылку рукой. Вот как надо пескарей ловить.
   Вот ловим мы пескарей, уже у нас их скоро поллитровая банка будет, вдруг по кильковскому прогону Шурка и Тришка бегут.
   - Эй, равки, - кричат.
   Я шепчу своим:
   - Молчите!..
   И мы молчим. Будем мы еще с ними разговаривать, кильки несчастные, сколько мы из-за вас вчера километров наколесили да еще людей невиноватых в испуг ввели.
   Загоняем пескарей, а Шурка снова:
   - Эй, равенские! Антошка! Колька! Оглохли, что ли?
   - От глухого слышу! - кричит Колька. - У тебя и дед глухой.
   Тришка говорит:
   - У него дед глухой, а ты щербатый!
   - А у тебя руки в бородавках!
   Ах ты, Колька, снова не выдержал.
   - Молчите вы, ребята, - говорю я. - Молчите!..
   Но куда уж там! Пошло-поехало.
   - А у вас в деревне, - кричит Шурка, - два очкарика!
   Это он про Саньку с Ванькой. А они очки только в школу носят. Тут и я не выдержал.
   - Ты физических недостатков не касайся!
   - А у Тришки что, не физические?
   - У Тришки, может быть, и физические, а пусть жаб не трогает!
   - А я жаб и не трогаю! - кричит Тришка.
   - Он не трогает! Это у него от обмена веществ!
   - Что это еще за обмен веществ? - кричу я Шурке.
   - Обмена-то не знаешь? Что у тебя, чирий никогда не вскакивал?
   - Чирий-то вскакивал, - говорю, - только это отношения не имеет.
   -  А вот имеет!
   - Почему ты знаешь?
   - Знаю! Нам Люба говорила!
   Ах вот что, Люба им говорила, а нам, значит, нет. Тоска на меня напала.
   А Шурка кричит:
   - Мы пришли вас в клуб звать!
   Звать они, видишь, нас пришли, какие вдруг вежливые. Мы их в амбулаторию не пустили, а они к нам с приглашением. Видать, мы им сильно понадобились.
   Я кричу:
   - А что у вас там?
   А Шурка с Тришкой не отвечают.
   - Эй, - говорю, - кильки, вас спрашивают!
   А на том берегу молчат. Дразнят, значит. Отвернулись от нас и камешки в руках перебирают.
   Очень мне любопытно стало, что же у них в клубе. Я кричу:
   - Ну, как, будете отвечать?
   Подождали мы еще немного, и я говорю:
   - Коля, поди к Куварину за велосипедом, сгоняй в Кильково. У клуба так и так объявление висит.
   - А вот и не висит! - говорит Шурка. - Это нам с Тришкой поручение в сельсовете дали ребят собрать.
   - А что же не собираете?
   - Мы-то собираем, да вы откликаться не хотите.
   Я от возмущения даже в воду ступил.
   - Вы не собираете, а людей оскорбляете, особенно ты, Тришка!
   А Тришка тоже в воду ступил.
   - Да?.. Я сам от вас оскорбление понес, будто я жаб трогаю! А я и не трогаю жаб! Я их боюсь!
   - Ну и трус!
   - Нет, не трус, а брезговаю!..
   - Я и сам брезговаю...
   - Вот так!
   - Вот и так!
   - Ну, ладно, - говорит Шурка и камешки свои в воду бросает. - Приходите, значит, в четыре. Пионерский лагерь из Красной Горы прибудет. Концерт поставят, в футбол хотят с нами сыграть.
   - В футбол - это можно, - говорю.
   - Ну вот. Так надо бы собрать нам с двух деревень сборную команду.
   Я говорю:
   - Ну, ладно, поглядим... Мы тут у себя в Равенке подумаем...
   - Думайте, думайте, - говорит Шурка, - только чтобы трусы справные были, не так, как у Саньки с Ванькой в прошлый раз.
   Шурка с Тришкой к себе побежали.
   А Санька тут покраснел.
   - Я, - говорит, - и вовсе, может, не приду...
   - И я, может, вовсе не приду, - говорит Ванька.
   Вот те раз! А это у нас в Равенке самые сильные полузащитники. Не то чтобы у них хорошая техника или там точный удар, нет, а просто они выручают друг друга сильно. Если противник, допустим, напал на Саньку, то Ванька тут как тут. Вертится, крутится, толкается, ну просто замечательно выручает. И наоборот.
   Я им говорю:
   - Вам что, не дорога честь деревни Равенка?
   - Честь-то дорога, - отвечает Санька, - да трусов справных нет.
   Я говорю:
   - Так неужто из-за трусов пойдем на попятную?
   - Не пойдем! - кричит Коля Семихин. - Не ходили и не пойдем на попятную! Это пусть кильки идут!
   Тут мы спрятали бутылки в кусты и пошли к себе на гору готовиться к встрече.

 

    У Саньки с Ванькой дома

    У Саньки с Ванькой дома была только их сестра Зойка. Она грызла семечки и баловалась с котенком.
   Я сказал:
   - Зойка, а ну выдавай мужикам трусы!
   Зойка плюнулась шелухой и сказала:
   - А ты кто такой, чтобы указания давать?
   - Я?.. Да я... Я, Зоя, капитан сборной команды.
   Зойка подумала и сказала:
   - А мне больно наплевать.
   Я говорю:
   - Да ты погоди, Зойка, не злись. Вот скажи, тебе дорога честь деревни Равенка?
   - Ну и что?
   - А то, что без Саньки с Ванькой мы никак не можем играть. Ведь они же лучшие полузащитники!
   Тут и Санька молвил слово:
   - У нас, Зойка, понимаешь ли, сегодня мач...
   - Не мач, а матч, - шепнул ему Ванька.
   - Ну, мачт... вот нам и надо полузащищать...
   Зойка засмеялась.
   - Говорить-то правильно не умеете, полузащитники. Горе мне с вами. Ванька, утрись! Надо говорить - матч.
   Ванька шмыгнул носом и утерся. Утерся на всякий случай и Санька.
   - Вот мы, Зойка, тебя и приглашаем, - сказал я. - Зови всех девчонок и приходите за нас болеть. Ты бы поискала, Зоя...
   -  Напасешься на них! - фыркнула Зойка, но все же вынула откуда-то ключи и открыла шкаф. Из кучи белья она достала две пары трусов, и Санька с Ванькой пошли в клеть переодеваться.

 

   Мы вышли на дорогу

   Мы вышли на дорогу в тот момент, когда возле нашего поворота остановился автобус. Он как раз в это время из Красной Горы в Кильково идет. У нас остановка называется "по требованию". Если потребуешь, автобус и остановится, а не потребуешь, то и нет. Но он остановился, значит, кто-то потребовал.
   Нас было шесть человек, все мальчишки деревни, даже Куварин. В сборную я назначил себя, Колю Семихина и Саньку с Ванькой, а остальных запасными. Пока шли, Федяра все ныл: возьми да возьми его в основные. А ведь он правил не знает, как же мне его взять?
   Я говорю:
   - Федяра, ты ведь правил не знаешь!
   - Знаю, - говорит, - знаю!
   - А вот что такое офсайд?
   Федяра думает, что офсайд - это когда мяч в овес закатится.
   У нас возле футбольного поля овес растет. Только туда мяч кто-нибудь запузырит, Федяра кричит: "Овсайт, овсайт!"
   - Я знаю, - говорит Федяра, - только выразить не могу.
   Я говорю:
   - Ну вот, когда выразишь, тогда и возьму, а пока, Федяра, тебе в основные рановато.
   Но возле автобусной остановки положение резко изменилось. Из автобуса вышла тетя Валя Семихина, мать Кольки. Она нас увидала и говорит:
   - Коля, поди-ка сюда, чего скажу...
   Колька думал, что она из города чего-нибудь ему привезла и так скоренько к ней подходит. А она сумку поставила и - хвать его за ухо!
   - Ты на кого Вовку бросил, а? А ну-ка марш домой!
   А Вовку мы оставили бабке Тарарихе, она все равно всегда сидит у своего двора.
   И вот Коля пошел обратно.
   В автобусе все смеются, и Федяра с Кувариным вдруг: га-га-га! Ну, Куварин, понятно, он одиночка, а Федяра чего? Он же Кольке друг.
   - Нет, - говорю, - Федяра, мы хоть и потеряли одного из лучших нападающих, но тебя все-таки не возьму в основные.
   Набились мы все в автобус, чтобы, значит, через мост переехать и по берегу до Кильково - чтобы ноги зря не ломать.
   Шофер дядя Коля дверцу закрыл и спрашивает:
   - Куда это равенские собрались?
   Я улыбаюсь ему и отвечаю:
   - В гости к вам, дядя Коля, в Кильково.
   Дядя Коля говорит:
   - Ну, тогда плати.
   - Мы, дядя Коля, значит, это... городские пионеры к нам едут, дядя Коля...
   Я подталкиваю ребят, мол, помогайте, не могу же я один, в таких случаях нужно всем скопом нажимать.
   - Мы, может, так проедем, дядя Коля, - загудели наши, - мы вот и садиться не будем, постоим тут у двери...
   Я говорю:
   - Мы, дядя Коля, с городскими сегодня встречаемся, у нас тут сборная...
   - Ну да, - говорит дядя Коля. - Это конечно...
   Вдруг он на обочину свернул, дверь открыл и говорит:
   - А ну-ка, сборная-крохоборная, вылезай!
 

   Глянул я вниз,  а подо мной канава, и в ней крапива выше нашего роста, ба-атюшки, думаю, как же тут быть!..
   В автобусе все смеются, а дядя Коля подгоняет:
   - А ну, поживей тут у меня, поживей, чтобы мигом!.. Все как один!
   Прыгнул я в крапиву, а за мной и все наши повыкатывались. Стоим посреди крапивы, руки-ноги поджимаем, шипим от боли, а она во как жжет! А дядя Коля еще и не отъезжает, смеется.
   - Ну, как, будете в другой раз платить?
   - Откатывай! - кричу. - Кильковские зажималы! Своих небось бесплатно возите, кильки вы и есть! И все пацаны у вас кильки, и девки кильки!..
   В автобусе все хохочут, носы давят об стекло. Наконец, он отъехал, и мы выбрались на дорогу...
   Федяра больше всех ноет:
   - Ой, обстрекался!.. Ой, как обстрекался!
   Я говорю:
   - Не визжи, Федяра! Плюнь да слюнями разотри!
   А Федяра все равно ноет:
   - Ой, больно!.. Где же я слюней столько возьму!
   Вот стоим мы посреди дороги и плюемся. А ноги у всех паленые, красные, да и руки горят.
   Я говорю:
   - Еще землей хорошо потереть.
   Санька с Ванькой самые терпеливые оказались: сели на дорогу и молча ноги себе посыпают землей.
   Федяра говорит:
   - Кольке-то Семихину как повезло!
   - Нет, - говорю, - Федяра, я тебя в основные не возьму, ты второй раз слабину проявляешь.
   Минут пять только сильно болело, а потом отлегло.

  
  Возле клуба

   Возле клуба, когда мы пришли, еще никого не было. Мы пока зашли в магазин.
   Продавщица говорит:
   - Ну, что, равенские, бутылки принесли сдавать?
   Я говорю:
   - Нет. Дайте мне конфет на пятнадцать копеек.
   Это мне бабушка в воскресенье три пятака дала.
   Отвесила нам продавщица сто грамм кругляшей, "Театральные" называются. Я тут же в магазине всем раздал: основным игрокам по две, запасным по одной.
   Сели мы на крыльце магазина, сосем конфеты, смотрим, что у кильковских делается. А у них чайную строят для трактористов, два плотника стропила оседлали, молотками колотят. Стоит у сельсовета автобус с открытой дверцей, четырех часов дожидается. Дяди Коли нет поблизости, видно, в сельсовет зашел.
   Федяра говорит:
   Ну, погоди, мы ему еще что-нибудь придумаем.
   Я сам лично человек не злопамятный, но тут уж и я говорю:
   - Давай.
   Только что-то мне подозрительным показалось безлюдье такое.
   Я говорю:
   - Не попались бы мы в ловушку, а, Федяра?
   Но тут из клуба вышла Евдокия Петровна, кильковская учительница, а с нею Шурка, Тришка и еще несколько ребят.
   - Ну вот, - говорит Евдокия Петровна, - молодцы, что пришли пораньше, мы тут клуб подметали, а еще не все подготовили. Вот кто, например, сможет прочесть?
   И разворачивает она листок из тетрадки.
   Тришка говорит:
   - Пусть Шурка. У него по чтению пять.
   - Ты только, Шура, сначала ознакомься, - говорит Евдокия Петровна. - А когда читать будешь, то остановки делай и глаза от бумаги все же отрывай.

   - А это какая цифра? - спрашивает Шурка.
   - Две тыщи пятьсот.
   Тут на велосипедах быковские подъезжают, Иван да Тимофей. Следом за ними березницкие, все как один горохом увитые.
   Мы к ним:
   - Дайте горошку! Дайте горошку!
   Разодрали подчистую все их венки.
   А потом как стали кильковские с двух своих улиц стекаться, да наши девчонки подошли, да бреховские подъехали. Будто первое сентября наступило. Галдеж стоит возле клуба, велосипеды по площади круги делают, мячики над головами летают - ой-ой!..
   Мы пока тренировку устроили с кильковскими - в одни ворота.
   Евдокия Петровна на крыльце девчонками дирижирует, а они кричат:
   - Здрав-струй-те!.. Здрав-ствуй-те!..
   Репетируют, значит, как гостей встречать.
   Только недолго все это продолжалось. Кто-то вдруг закричал:
   - Идут! Идут!

 

    Заиграл в конце улицы барабан
   
    Заиграл в конце улицы барабан, и показались городские пионеры, их человек тридцать было, все с рюкзаками и в галстуках. Я как увидел впереди лопоухого, так у меня меж ребер защекотало, я говорю Федяре:
   - Федяра, никак они...
   А Федяра отвечает:
   - Они, это точно.
   Санька говорит:
   - А вон черненький, который меня за руку держал. Я и Полину Марковну узнал, и девчонку с челкой, и Куканова.
   Городские напротив нас остановились, Полина Марковна и говорит:
   - Саша, давай...
   Тут же на середину вышел черненький мальчишка, сунул руки в карманы и закричал девчоночьим голосом:
   - От пионеров красногорского лагеря наш пионерский...
   И все городские крикнули:
   - Привет!
   Тут все захлопали. А вокруг пионерского строя народу-то собралось: и мамаши с грудными детьми, и кильковские старушки, и председатель колхоза, а среди всех моя бабушка. Даже продавщица вышла из магазина на свое крыльцо.
   Когда черненький свое приветствие выкрикнул, Полина Марковна подошла к нему и что-то сказала, и он сразу руки из карманов вынул.
   Евдокия Петровна после этого вся вздрогнула и сказала:
   - Три-четыре!
   И наши все разом крикнули:
   - Здрав-ствуй-те!
   И снова все захлопали. Надька Шарова выбежала вперед и подала Полине Марковне букет цветов.
   А черненький все с середины не уходит. Полина Марковна тихонько ему шепчет:
   - Саша, давай...
   Тогда он сунул руки в карманы и сказал:
   - Мы к вам приехали сюда,
      Чтоб с вами подружиться.
      Давайте вместе навсегда
      Плясать, петь и кружиться.

   Я к Евдокии Петровне повернулся и спрашиваю:
   - А в футбол разве не будем?
   Городские это услышали и засмеялись. Евдокия Петровна каким-то игрушечным голосом говорит:
   - Антон, ты послушай, не перебивай...
   - Вот я, - сказал черненький, - я лагерный поэт. А среди вас поэтов нет?
   Мы стали смотреть среди наших Верку Онуфриеву, она частушки хорошо сочиняет, но из пионерского строя вышла длинная рыжая девчонка. Она отвернулась и сказала:
   - А я спою вам песни, чтоб было интересней.
   И городские стали выходить один за другим.
   - Я по секрету вам скажу,
      Я шить умею и вяжу.
    - А я пустил ракету
      Гулять по белу свету.

   Вдруг Шурка оборачивается и говорит:
   - Евдокия Петровна, я листочек-то ваш потерял.
   А сам бледный-бледный.
   - Как-так? - спрашивает Евдокия Петровна.
   - А вот, наверно, когда в футбол мотались...
   - А что же мы теперь делать-то будем?
   Мы все от городских отвернулись и на них обоих смотрим. Лицо у Евдокии Петровны стало такое, что даже стало жаль ее.
   - Ну, не знаю, Шура... - говорит она. - Поищи хорошенько...
   - Да я поискал...
   - Может, ты запомнил?..
   - Одну цифру-то я запомнил, - говорит Шурка. - Две тыщи пятьсот.
   - Ну, скажи своими словами. Скажи, Шура, как отдыхаем, как работаем... Не хуже, мол, чем другие. Веников навязали пятьсот двадцать, цыплят на ферме вырастили две тыщи пятьсот...
   Я говорю:
   - Запомнить-то легко, в одной цифре пятерочка потом двоечка, а в другой цифре наоборот!
   А городские все стихами кроют:
   - У Жучки заболел щенок,
      Я вылечить его помог.
      А я, чего тут говорить,
      Умею жарить и варить.

   Черненький сунул руки в карманы и сказал:
   - Вот мы закончили рассказ,
     Теперь хотим послушать вас.

   - Ловко! - крикнул председатель колхоза и первый захлопал своими ручищами. - А ну-ка, что, деревенские, скажете?
   Мы тоже все захлопали и начали выталкивать Шурку.
   - Чего вы!.. - отбрыкивался он. - Не пойду я... Чего я там забыл...
   - Ну, Шурик, - попросила Евдокия Петровна, - скажи своими словами... Он сейчас своими словами скажет...
   Но Шурка весь покраснел, напыжился:
   - Сказал, не пойду!.. Чего я там забыл...
   Хлопать в это время на площади кончили. Городские смотрели на нас и ждали. А председатель колхоза просто глазами нас ел. И в это  время мне в голову пришла одна мысль.
   Я повернулся к Евдокии Петровне и говорю:
   - А вот можно я скажу?
   Все наши тут обрадовались:
   - Вот Антошка скажет, у него язык подвешен!..
   Евдокия Петровна еле губами шевелит:
   - Правильно, Антоша, скажи...

      Я выбрался на середину

      Я выбрался на середину, и сзади меня так затихли все, что можно было подумать, что никого и нет. Я оглянулся на всякий случай, в кулак кашлянул и слышу, кто-то мне шепчет:
   - Ну, Антошка, ну!..
   Уставился я на девчонку с челкой и говорю:
   - Вот, мне даже очень приятно, что вы к нам приехали сюда и всякое такое хозяйство...
   Только чувствую, дальше слово никакое не идет, ну, не идет слово!..
   Смотрю, председатель колхоза щурится, за папиросами лезет, ждет. И женщины с детьми вперед пионерского строя повылазили, тоже, значит, ждут. И старушки кильковские ждут, а среди них моя бабушка. Оглянулся я на своих, а те стоят притихшие, рты пооткрывали. Ну, думаю, нет мне обратного ходу, надо что-нибудь говорить.
   И тут повернулся этак боком, смотрю, а за рекой деревня моя любезная, Равенка, прилегла на горке, аккуратная вся, подобранная, ни одного колышка лишнего не торчит.
   Стало мне жарко вдруг, что-то внутри меня колотнуло, я вперед шагнул и говорю:
   - Мы хоть и кидались вчера вениками, а все равно очень рады, что вы к нам приехали сюда. Только это не совсем к нам получается, потому что деревня-то наша - Равенка, во-он она на горке стоит, а эта деревня Кильково, он кильковский, Шурка-то, который отказался говорить. Как же она, наша Равенка, у вас в картах не обозначена, вот я чего не понимаю, ее обязательно обозначить надо, потому что другой такой деревни нет во всем белом свете, хоть Россию, хоть и Америку возьми! В Кильково, конечно, тоже есть свои преимущества, у них клуб вот, и магазин, и автобусная остановка, но с Равенкой Кильково не сравнится, поскольку у них даже рыба не так хорошо берет и комаров больше, а в Равенке у нас ветерок.
   Тут такое кругом поднялось! Кильковские сзади меня загудели, и березницкие, и бреховские, а впереди городские смеются.
   Я говорю:
   - Вы не смейтесь, не смейтесь, у нас тут с кильковскими из-за этого такая распря выходит, завидуют они нам, иначе зачем бы кильковские трактористы дорогу нашу распахали, разве ж так можно, и куда это председатель глядит!.. Или, скажем, шофер дядя Коля, зачем нас сегодня в крапиву высадил, ведь это нехорошо, больно!..
   Хотел я еще про Любу сказать, а также про пастуха дядю Лешу, да тут и так уж слишком много шуму поднялось.
   - Ну, а за веники, - говорю, - вы нас, конечно, извините, мы за Шуркой Шаровым охотились, да обозначка вышла. Вот на этом я и заканчиваю, а сейчас вам Евдокия Петровна цифры скажет!..
   Евдокия Петровна как крикнет:
   - Да полно, Антоша, не буду я никакие цифры говорить!
   А на площади - мать честная! - хохот стоит, пионеры до корчи смеются, председатель колхоза аж приседает, не поймешь - не то хохочет, не то кашляет.
   Евдокия Петровна кричит:
   - Заходите все в клуб!


- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 -