"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Главная мысль лица 1




 
  
Великолепное повествование писателя В. И. Порудоминского о Великих, которое можно условно разбить на темы:

I. Рождение Третьяковской галереи.  История создания портрета Ф. М. Достоевского по заказу основателя этого музея русской живописи П. М. Третьякова.
II.  Размышления о личности Ф. М. Достоевского. Воспоминания, факты из жизни писателя.

Источник: детский журнал "Пионер" ("Костер"?)
1980-е

 
"Позвольте и ваш портрет иметь"

   Павел Михайлович Третьяков - Федору Михайловичу Достоевскому:
   "Милостивый государь Федор Михайлович.
   Простите, что не будучи знаком вам, осмеливаюсь беспокоить вас следующею просьбою. Я собираю в свою коллекцию русской живописи портреты наших писателей. Имею уже Карамзина, Жуковского, Лермонтова, Ложечникова, Тургенева, Островского, Писемского и др. Будут, т.е. закзаны:  Герцена, Щедрина, Некрасова, Кольцова, Белинского и др. Позвольте и ваш портрет иметь (масляными красками); смею надеяться, что вы не откажете в этой моей покорнейшей просьбе и сообщите мне, когда для вас более удобное время. Я выберу художника, который не будет мучать вас, т.е. сделает портрет очень скоро и хорошо.
   Адрес ваш я добыл от Павла Васильевича Анненкова.
   В случае согласия - в чем я осмеливаюсь не сомневаться, - покорнейше прошу известить меня.
   С глубочайшим почтением имею честь быть вас милостивого государя покорнейший слуга
   П. Третьяков
Москва
31 марта 1872 г.

   Адрес для письма:
   Павлу Михайловичу Третьякову в Москве.
   Живу в Толмачах в собственном доме. Это на случай, если не придется ли вам быть в Москве и, может быть, захотите зайти ко мне; письмо прошу адресовать  просто: в Москву".
  
   Можно адресовать письмо просто:  в Москву, П. М. Третьякову. Павел Михайлович в Москве человек известнейший: именитый купец, общественный деятель, главная же его слава - собрание русских картин, ставшее делом жизни.
   "Живу в Толмачах в собственном доме"... Здесь, в собственном доме, и размещается непрерывно пополняемое третьяковское собрание; сюда, к небольшому дому в приходе церкви Николы, что в Толмачах, старинной слободе, некогда заселенной дворцовыми переводчиками - толмачами, обращаются мыслью, мечтой лучшие русские художники. Девятнадцатый век перевалил  за половину, но Россия не имеет другого - кроме собрания Третьякова - музея национальной живописи. Сам факт приобретения картины Третьяковым, его нравственная поддержка - он крайне строг и целеустремлен в выборе - для судьбы художника  часто значит много больше, чем полученная от него же материальная помощь. "Единственный адрес мне, да и всем мало-мальски думающим  русским художникам известный, один - это "Лаврушинский переулок, Никола Толмачи", - пишет собирателю художник Иван Николаевич Крамской.

   К 1872 году, когда Третьяков обращается с письмом к Достоевскому, его галерее минуло полтора десятилетия. Для Третьякова с первых же шагов дело его - не "вложение капитала", не прихоть богатого человека, не счастливая случайность, даже не "просвещенное покровительство" искусству, а ясная, глубоко осознанная и прочувствованная идея. Приобретая еще только первые картины для своего собрания, он объясняет: "Для меня, истинно и пламенно любящего живопись, не может быть лучшего желания, как положить начало общественного, всем доступного хранилища изящных искусств, принесущего многим пользу, всем удовольствие". И тогда же - что "желал бы оставить национальную галерею, т.е. составленную из картин русских художников".

   Тут все ново, все замечательно! И что хранилище "общественное, всем доступное", и что галерея "национальная"! И не менее замечательно, что заявления эти не прекрасная декларация, не благое пожелание, тем более не для красного словца произнесены - Третьяков был "молчун", речей на ветер не бросал, и уж коли говорил, то непременно по делу: про общественное хранилище и национальную галерею он пишет в документе, в завещании, составленном на случай его, Третьякова, смерти. А ему в пору составления этого первого завещания всего двадцать восемь лет - жизнь только начинается!
   Третьяков молод, и национальное искусство, собиранию которого, соединению в целое решает он посвятить  жизнь и которое благодаря этому шагает быстрее, успешнее, тоже молодо, но какая прозорливость: "...Верую в свою надежду: наша русская школа не последнею будет!".

   К началу 70-х годов Третьяков одержим идеей иметь в галерее "собрание портретов русских писателей, композиторов и вообще деятелей по художественной и ученой части". Именно деятелей, людей, отмеченных деяниями, а не положением, которое одно только предоставляло прежде преимущественное право на портрет. Привлекая к осуществлению идеи лучших мастеров живописи, Третьяков просил их "взглянуть" на создание таких портретов "с патриотической стороны".
   Как ни широко поставлена задача - "деятели по художественной и ученой части", - всего более, пожалуй, радеет Третьяков о портретах писателей. Оно и понятно. Никогда прежде писатели не были до такой степени властителями дум общества - не в узком смысле, не в кавычках "общества", а в самом широком: общества, страны, народа. Никогда прежде литература не выражала так широко и полно все то, что тревожит, мучит, заставляет страдать, искать решения миллионы русских людей - не напрасно свежий номер журнала становится событием и в столичной читальне, и в провинциальной глуши, в каком-нибудь Скотопригоньевске (городок, придуманный Достоевским, - в нем разворачивается действие "Братьев Карамазовых") - в прозе и стихах, в статьях и заметках читатели ищут объяснение "злобе дня", ответ на "больные вопросы", стремятся вычитать, как думать и как поступать.

   Никогда наконец в литературе не действовало одновременно такое созвездие великих творцов: свежий номер журнала сулит новые страницы Толстого, Тургенева, Достоевского, Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Островского, Гончарова... - а сколько еще было первостатейных прозаиков и поэтов, которые рядом с этими могучими отступали на второй план, "стушевывались" (словцо, Достоевским в нашу речь введенное), что не мешает им и по сей день числиться в классиках и составлять славу отечественной литературы!..
   Достоевский, конечно, не случайно один из первых писателей, чей портрет Третьяков желает видеть в своем собрании. К 1872 году, когда Павел Михайлович обращается к нему с письмом, Россия читает и перечитывает, переживает, проживает в душе своей "Униженных и оскорбленных", "Преступление и наказание", "Идиота". Можно было любить Достоевского и не любить, можно было спорить о нем и соглашаться с его порицателями, - немыслимо было, читая его, не взглянуть (по слову Радищева) "окрест себя", не ощутить, как душа "страданиями человечества уязвлена стала". Личность писателя тоже вызывала у всех, его читавших, широкий интерес. На заре литературной деятельности приговоренный к смертной казни за принадлежность к революционному кружку петрашевцев, прошедший весь ужас приготовления к ней, изведавший каторгу и солдатчину, он возвратился в литературу не сломленный, а как бы обновленный, осознавший, что обрел право поведать людям нечто главное о них самих.

   Павел Михайлович Третьяков, отличный знаток новой русской литературы, конечно же, внимательно читает всякое новое сочинение Достоевского, о самом авторе ему тоже, надо полагать, известно немало - достаточно много общих знакомых; тот же Анненков, от которого получен адрес, хотя отношения его с писателем по многим обстоятельствам не отличаются приязнью, знавал Достоевского еще до ареста и каторги.
   Сочинения Достоевского сильно действуют на Третьякова, но особенно мощное впечатление произведут на него последние творения писателя. Как раз те, которые он прочитает после создания портрета: статьи и очерки из "Дневника писателя", роман "Подросток", речь о Пушкине, "Братья Карамазовы". Летом 1880 года, за семь месяцев до смерти Достоевского, во время московских торжеств по случаю открытия памятника Пушкину Третьяков увидит Федора Михайловича, услышит его потрясшую собравшихся речь, подойдет к нему и "чуть" (слово Павла Михайловича) пожмет ему руку. Знакомство как бы состоится - и не состоится. Тотчас после похорон писателя Третьяков признается в письме к Крамскому: "На меня эта потеря произвела чрезвычайное впечатление: до сего времени, когда остаюсь один, голова в каком-то странном, непонятном для самого меня тумане, а из груди что-то вырвано; совсем какое-то необычное положение. В жизни нашей, т.е. моей и жены моей, особенно за последнее время, Достоевский имел важное значение. Я лично так благоговейно чтил его, так поклонялся ему, что даже из-за этих чувств все откладывал личное знакомство с ним, хотя повод к тому имел с 1872 года... Я боялся, как бы не умалился для меня он при более близком знакомстве; и вот теперь не могу простить себе, что сам лишил себя услыхать близко к сердцу его живое сердечное слово".

Про "око духовное"

   Но задолго до этих признаний Третьяков скорей всего держал в руках журнал "Время" - Федор Михайлович Достоевский, только что возвратившийся из ссылки в Петербург, издавал его вместе с братом, Михаилом Михайловичем. Трудно поручиться, что все статьи писателя, помещенные в журнале, Третьяков читал со вниманием, но некоторые, где остро и горячо говорилось об искусстве, должен был прочитать; одну же (напечатанную без подписи) обязательно прочитал - она до его главного дела имела прямое касательство: "Выставка в Академии художеств за 1860/61 год".
     Осенью 1861 года Третьяков покупает картину Якоби "Привал арестантов" - существенное приобретение для тогдашнего, еще не слишком обширного его собрания. На академической выставке, пишет той же осенью в статье Достоевский, перед этой картиной с утра до вечера стоит толпа зрителей - "ни перед одною более картиной нет такой постоянной толпы". "Приговор публики не заключает в себе ничего неопределенного или двусмысленного: дело ясно - картина нравится более всех остальных на нынешней выставке". Но Достоевский решительно расходится с общим мнением...

    На холсте - партия арестантов на привале. Привал сделан поневоле - сломалась телега. На  телеге лежит покойник - судя по виду, это не бродяга, не вор, не убийца: скорей всего - "политический". Умер он совсем недавно. С ног еще не сняты кандалы. Этапный офицер, чтобы удостовериться в его смерти, приоткрывает глаз умершего. Левая рука покойника свесилась с телеги. А под телегой, перегнувшись самым неестественным образом, потому что там тесно и неловко, устроился другой арестант и тащит с пальца покойника перстень. Жизнь этапа между тем идет своим чередом. На первом плане картины старик в лохмотьях осматривает рану на ноге, натертую кандалами. Слева - женщины с детьми. Чуть поодаль - несколько арестантов играют в карты.
   "Картина поражает удивительною верностью, - свидетельствует Достоевский. - Все точно так бывает и в природе, как представлено художником на картине, если..." - и вот тут-то, в этом "если", в том, что следует после него, самое главное: "Если смотреть на природу, так сказать, только снаружи". "Зритель действительно видит на картине г. Якоби настоящих арестантов, так как видел бы их, например, в зеркале или в фотографии, раскрашенной потом с большим знанием дела. Но это-то и есть отсутствие художества".
   Про отличие художества от фотографии Достоевский еще не раз будет размышлять. Но уже и здесь произнесет очень важный приговор: сумма фотографически точно перенесенных на холст подробностей не составляет художественного целого. (Он, правда, и "фотографическую неверность" в картине обнаружил: "Арестанты в кандалах... а все без подкандальников. Будьте уверены, что не только нескольких тысяч, но даже одной версты нельзя пройти без кожаных подкандальников, чтоб не стереть себе ногу. А на расстоянии одного этапа без них можно протереть тело до костей".)
   Художник, выводит Достоевский, должен видеть природу не так, как видит ее фотографический объектив, а как человек: "В старину сказали бы, что он должен смотреть глазами телесными и, сверх того, глазами души, или оком духовным".
   
    Но око духовное, проникновение в мир каждого изображенного на холсте человека, в суть изображенного события заставило бы живописца совершенно изменить замысел. Не понаслышке - по собственному печальному опыту зная арестантские этапы, досконально изучив нравы каторжан (писатель расскажет о них в "Записках из Мертвого дома"), Достоевский исследует возможное поведение выведенных художником действующих лиц в заданных обстоятельствах и доказывает, что оно было бы совершенно иным, чем представилось Якоби; следовательно, коренным образом изменился бы и сюжет всей картины.

   В статье "Выставка в Академии художеств"Достоевский говорит и о другой картине, Третьяковым на той же выставке купленной, - о "Последней весне" Михаила Клодта.  Удивляться совпадениям, тому, что Достоевский о тех картинах пишет, которые приобретает Третьяков, не приходится: оба, каждый по-своему, останавливают внимание на самом заметном.

   Художник Клодт изобразил девушку, умирающую от чахотки, в кресле у окна. Тут же в комнате ее родители, сестры. И снова Достоевский говорит о "двух правдах". Все верно в картине, но, закрепив красками на холсте минуту умирания молодого существа, художник увековечил эту минуту, остановил время. Имеет ли право художник принудить зрителя вечно созерцать процесс умирания?.. "Вся картина написана прекрасно, безукоризненно, но в итоге картина далеко не прекрасная"...
   Нравятся Третьякову эти рассуждения, нет ли - он вроде бы от первоначального своего мнения ни о Якоби, ни о Клодте не откажется, - но статью он определенно читает, обязан читать: идея собирательства в ее окончательном, общественном значении только-только вызрела, и он чутко прислушивается ко всякому серьезному разговору о русской школе живописи.

"Тут все правда"

   В статье Достоевского еще имена упомянуты, для Третьякова не безразличные, "жанристы не в шутку" Шильдер и Перов.
   Николай Густавович Шильдер - автор небольшой жанровой  картинки "Искушение": картинка Третьякову куда как дорога - она у него первая, с нее-то и положено начало собиранию русской живописи, с нее галерея началась!..

   К Василию Григорьевичу Перову, на той академической выставке еще начинающему путь в искусстве, Третьяков тоже присматривается. Картина Перова, о которой пишет Достоевский, называется  "Проповедь в селе" - толпа в церкви, впереди, развалясь в кресле, спит помещик, рядом с ним молодая жена его любезничает с поклонником, позади домочадцы, слуги, а вокруг крестьяне - мужики, бабы, дети, - хмуро, недоверчиво, взволнованно или безразлично слушающие священника; текст на церковной стене: "Несть бо власти, аще не от бога". Картина получает в статье Достоевского сжатую, но безоговорочно лучшую оценку: "Проповедь в селе" г. Перова отличается очаровательною наивностью. Тут почти все правда, та художественная правда, которая дается только истинному таланту..."
   "Проповедь в селе" - далекий первый шаг, за десять лет, с той поры минувших, Перов становится едва ли не первейшим из живописцев русской школы, о которой так неусыпно заботился Третьяков; полотна его всем и повсеместно известны.




   Достоевский, узнав, что писать его портрет собирателем назначен Перов, сразу вспомнит "Сельский крестный ход на Пасхе",  "Чаепитие в Мытищах",   "Приезд гувернантки в купеческий дом", "Тройку". Об этом позже расскажет жена писателя, Анна Григорьевна.




   Среди названных картин нет "Охотников на привале",  а в то время она всех больше гремела. Когда Третьяков просит Достоевского  позировать для портрета, вокруг только и разговоров, что о новом могучем объединении художников, проповедующем искусство народное и национальное: прошло лишь несколько месяцев со дня открытия Первой Передвижной выставки - событие громадное, - мог ли Достоевский его не приметить!
   На Первой Передвижной Перов как раз и показал "Охотников". Зрители в большинстве встретили картину восторженно. Раздавались, однако, и критические голоса. Салтыков-Щедрин, к примеру, не находил в "Охотниках" столь дорогой непосредственности, ощущал некоторую ее расчетливость, надуманность: "Как будто при показывании картины  присутствует какой-то актер, которому роль предписывает говорить в сторону: вот этот лгун, а это легковерный. Таким актером является ямщик, лежащий около охотников и как бы приглашающий зрителя не верить лгуну-охотнику и позабавиться над легковерием охотника-новичка. Художественная правда должна говорить сама за себя, а не с помощью комментариев и толкований". Достоевский - уже после знакомства с Перовым, после портрета - печатно похвалит "Охотников" и скажет о них нечто прямо противоположное тому, что сказал Салтыков-Щедрин, назовет "одной из понятнейших картин нашего национального жанра", и пояснит: "Картина давно уже всем известна... Один горячо и зазнамо врет, другой слушает и изо всех сил верит, а третий ничему не верит, прилег тут же и смеется... Что за прелесть!"

   О том, что писать его портрет Третьяков поручил перову, Достоевский узнает из письма собирателя  от 15 апреля того же 1872 года:

   "Милостивый государь Федор Михайлович.
   Душевно благодарен вам за ваше доброе согласие. Вышло так, что когда получил я ваше письмо, то избранный мною художник В. Г. Перов не мог уже поехать в Петербург по разным обстоятельствам, и вот только теперь можно назначить предварительно отъезд его - в конце сего месяца; пишет он скоро, и потому до 10 мая портрет непременно может быть готов...
Москва
Апреля 15 дня 1872"


   Письмо Достоевского не сохранилось, но содержание его понятно из третьяковского ответа: писатель согласен позировать для портрета, но просит закончить работу в первой декаде мая. Достоевский торопится в Старую Руссу, где намерен провести лето; в те же дни он пишет своему родственнику: "Мы думаем, если все удастся, переехать даже в самом начале мая, еще до сезона, который открывается в С. Русе 20-го мая. Ужасно надо переменить воздух хоть на три месяца, особенно для детей".
   В двадцатых числах апреля Василий Григорьевич Перов приезжвет в Петербург.

Глаза делались ласковыми

   В те дни, когда затевался портрет, весной 1872 года, Достоевский трудится напряженно и торопливо. "Если б вы знали, как тяжело быть писателем, то есть выносить эту долю? - пишет он племяннице. - Верите ли, я знаю наверно, что будь у меня обеспечено два-три года для этого романа, как у Тургенева, Гончарова или Толстого, и я написал бы такую вещь, о которой сто лет спустя говорили бы!"
   Невыносимые тяготы творческого труда Достоевского - от постоянной денежной зависимости. Надо выполнять порой кабальные условия договоров с издателями, вечно спешить, вечно поспевать с новыми главами к очередным номерам журнала, для которых они предназначены. "Очень часто случалось в моей литературной жизни, что начало главы романа еще в моей голове, но непременно должно было написаться к завтрему".    
   Внешние тяготы творческой работы сливались с тяготами внутренними: Достоевский не умел "гнать текст", писать, чтобы написать, чтобы закончить к сроку, концы с концами свести (умей он это - не стал бы Достоевским!): "он питал своих читателей лучшей кровью своего сердца", - несколько выспренне, но точно по смыслу заметил тогдашний критик.

   Труд Достоевского тягостен, мучителен, но это - муки творчества!  Да, одна глава напечатана, другая набирается, третья пишется, четвертая в голове, но в том и величие Достоевского и мощь его, что он, вопреки всему творит, иначе не умеет, говорит только то главное, которое жаждет сказать.
    Он часто пишет ночью, когда дом спит, но в напряженную творческую пору будничная дневная жизнь - редакционные дела, семейный быт, встречи со знакомыми - жизнь внешняя: голова, сердце, все существо его заняты тем, что предстоит написать; многие страницы его сочинений оказываются настолько выношены, что рождаются сразу, без переделок...
  
   Достоевский не в силах отказать Третьякову, на просьбу Павла Михайловича о портрете отвечает добрым согласием, но найти время, чтобы сидеть перед художником, мучительно трудно, да и душа, целиком отданная работе, очень уж отстранена от всякой посторонней суеты.
   Вспоминая историю портрета, Анна Григорьевна Достоевская объясняет, почему ей трудно было даже предположить, что муж согласится позировать: "Федор Михайлович в то время работал над романом "Бесы", был особенно отчужден и нелюдим. Целые дни он проводил в своем кабинете за работой и отказывался не только знакомиться с кем-нибудь, но видеться даже с близкими людьми". Жена писателя не только не берется уговорить Достоевского дать несколько сеансов - она даже не в силах обещать художнику, что сумеет познакомить его с мужем. И все же она решает составить "заговор против Федора Михайловича".

   "Лишь после обеда (обычно без посторонних) он часто оставался на некоторое время поиграть, позабавиться с детьми, - рассказывает Анна Григорьевна о творчески насыщенных месяцах работы. - Здесь тяжелые думы покидали его, разглаживалось суровое чело, глаза делались ласковыми, он шутил, смеялся, становился неузнаваемым - общение с детьми его преображало". Было решено, что Перов явится для знакомства именно в эти счастливые минуты.

   Первая же встреча, к радости Анны Григорьевны, складывается на редкость удачно. Здесь, наверно, и нежелание Достоевского огорчить Третьякова, которому уже дано "доброе согласие", а теперь - и Перова. Но об этом Анна Григорьевна не говорит, она вспоминает: "Перову удалось с ним завязать разговор о детях, который, по-видимому, сразу расположил его в пользу художника.

   Дети для Достоевского - явление громаднейшее и болезненно острое. В детях - прошлое их отцов и будущее человечества. Дети - завтрашний путь мира. Достоевский бесконечно верит в непостижимую, необъятную силу ума и души ребенка; оттого страдания детей, телесные и нравственные, страдания от голода, холода, лишений, побоев, несправедливости, страдания от неправедного воспитания, калечащего их души, искажающего представления о добре и зле, вызывают постоянную боль в сердце писателя. Дети, признается он, ему "снятся и мерещатся". Разговор о  детях  для Достоевского не просто приятный, но жизненно важный разговор.
   
   "Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о русских теперешних детях... - читаем у Достоевского. - А пока я написал лишь "Подростка" - эту первую пробу моей мысли. Но тут дитя уже вышло из детства и появилось лишь неготовым человеком..." За "Подростка" писатель  возьмется тотчас после "Бесов"; но замыслы вызревают загодя. В записных тетрадях среди заметок и планов к "Подростку": "Роман о детях, единственно о детях, и о герое-ребенке". Дети страдающие, великие своей чистой от сердца идущей правотой, - герои всех (пусть не "единственно о детях") романов Достоевского.
 


   Но и для Перова дети - не "звук пустой", и ему они, должно быть, "снятся и мерещатся". Обездоленные и прекрасные, они появляются на его холстах. Крестьянские дети в "Проповеди на селе". Ребенок-поводырь слепого нищего в "Чаепитии в Мытищах". Мальчик в большой отцовской шапке до бровей и ношеном отцовском тулупе, и девочка, сестра его, обнимающая гроб отца замерзшей ручонкой без рукавицы в "Похоронах крестьянина".  А "Тройка", или, как пояснил в подписи художник, "Ученики мастеровые везут воду", - чем не страница, не глава из романа Достоевского, из статьи его?..

   Перов, на первый взгляд, не вовремя к Достоевскому заявляется, но только - на первый взгляд, если иметь в виду сложность сближения.
   Но коли лед растоплен, коли сближаются - и быстро, сразу! - к удивлению Анны Григорьевны, после первого же разговора Федор Михайлович уже доверчиво и ласково смотрит на не слишком поначалу  желанного посетителя (покуда разговор не завязался, все порывался подняться и уйти к себе в кабинет) - коли Перов получает от хозяина искреннее и радушное приглашение бывать у них. Коли так - лучшего времени явиться к Достоевскому художник не мог и вообразить. Какая удача, что портрет пишется, когда Достоевский увлечен, целиком поглощен творчеством!

   Как меняется его облик, когда работа не идет, или то, что делает, не по душе, или когда горение творческое сменяется вдруг бессильной опустошенностью, точно он дерево, выжженное изнутри: "Федор Михайлович встал и, слегка поклонившись, молча подал мне руку. Рука у него была холодная, сухая и как бы безжизненная. Да и все в нем в тот день мне казалось безжизненным: вялые, точно через силу, движения, беззвучный голос, потухшие глаза, устремленные на меня двумя неподвижными точками", - современники и такого Достоевского вспоминают. Кто знает, что было бы с портретом, если бы Перова такой Достоевский встретил!..
   Василий Григорьевич Перов - Павлу Михайловичу Третьякову в первых числах мая 1872 года: "Нынешний день от 3-х до 5-ти назначен сеанс с Федора Михайловича Достоевского, личность которого имеет свой интерес и думаю, что для живописи будет  также интересно..."

 
назад                                                                                                                                                                    окончание

 
- 1 - 2 -



__________________________________