"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Книги (стр 7)




 

Александр Яковлев                        

Повесть

Рисунки А. Ивашенцевой

продолжение


    Пруд был усыпан листьями. Ветер собирал их в один угол, туда, где низко над коричнево-зеленой водой наклонила ветви береза, а потом сыпал еще и еще, легко срывая золотистые, багряные, лимонные, коричневые листья с почти голых берез, дубов, осин. Лишь клен, стоящий вдалеке от берега среди других деревьев, сохранил почти всю листву и светился теплым рыжим костерком среди темных стволов.

   Но ветер напрягся и оторвал-таки два листа клена. Один, быстро закружившись, упал где-то рядом, а второй, большой, с коричневыми, загнувшимися вверх краями, был брошен на середину пруда и, покачавшись на мелкой ряби, неспешно поплыл, поджидая свою Дюймовочку, своего стойкого солдатика.
   Было холодно и тихо. Доносилась музыка - на большой эстраде репетировал к ноябрьским праздникам духовой оркестр, почему-то приятно было ловить эти далекие звуки.

   Внизу у воды стоял с удочкой в руках высокий худой дядечка в брезентовом плаще и зеленой фетровой шляпе.
   Поплавок чуть покачивался, на него наплывали мелкие аккуратные листики березы, рыболов подергивал удилище и опять терпеливо замирал, уставившись на воду.
   - Бедный, и что он поймает, замерзнет только, - поежилась Люба.
   - Мало ли какие у мужчин бывают  увлечения, - тихо сказал Резник.
   - Тоже мне - мужчина! - толкнула его в бок Ленка. - У Гриши усы растут, а у тебя?
   - Алик, - подошла ко мне Люба. - Подними воротник, видишь, какой ветер.
   - Ну, чего тебе надо! Отстань! - рассердился я.




   Ветер действительно усилился, но теперь я уже не мог поднять воротник. Сунув замерзшие руки в карманы пальто, папку под мышку, я молча злился на Любу. И чего она увязалась с нами? Ленка еще туда-сюда, но эта чего лезет?
   - Все! - объявила ленка. - Мы с Любой замерзли. Идемте отсюда.
   Людей в аллеях было мало, в основном старушки, да матери с колясками.
   Ленка собирала опавшие кленовые листья, Гриша с Резником, заговорившись, ушли вперед. Мы шли с Любой, загребая ногами листья и с хрустом ломая упавшие ветки.
   - Алик...
   - Что?
   - Какая хорошая осень стоит, правда?
   - Да.
   - Тебе нравится мой воротничок?..

   Она расстегнула пуговицу и размотала зеленый шарф. Воротничок, правда, был красивый, легкий, как недавняя узорчатая изморозь на темном стекле. А глаза у Любы были коричневые, нет, орехово-коричневые, в зрачках я видел свое маленькое отражение. И мое отражение недоуменно смотрело на меня.
   Но ведь если нравится один человек, как можно - с другим? Просто невозможно!
   - Да, ничего. - И я поспешил за Гришей с Резником.

   Дошли до эстрады. Оркестр молчал. Музыканты зябко потирали руки, укладывая трубы в чехлы и футляры, переговаривались, и только один расхаживал по краю эстрады с флейтой в руках, и ее нежный звук еще висел в воздухе.
   - Давайте в салочки играть! - предложила Ленка.
   Водить досталось Грише, он быстро догнал Любу, она осалила Резника, а уж Володю мы заводили так, что он запыхался.

   Потом Гриша сбегал за эскимо, и мы медленно ели его, сидя перед пустой эстрадой. Оркестр уехал, но, странно, если затаить дыхание, был слышен нежный звук флейты.
   И так светло и легко было на душе, так тепло оттого, что рядом свои ребята, свои, так замечательно и чисто и ясно, что хотелось одного - пусть это не кончается!

   - Мальчики, а что будет с нами через пять лет? - заговорила Люба. - Не через десять - двадцать, это очень долго, а через пять? Восемнадцать лет, значит, окончим школу и - кто куда. Вы все учиться будете, а я портнихой стану, как мама... Но как было бы хорошо увидеться тогда!
   - А что? Давайте поклянемся, - воскликнул Гриша, - ровно через пять лет встретиться на этом месте!
   - На чем клясться, на палочках? - улыбнулась Ленка.
   - Подождите, подождите... - забормотал Резник. - Пускай в руках у нас не шпаги, а палочки от эскимо, клянемся: верными быть в счастье...
   - А коли нет - пойдем в кино, - срифмовал я.
   - Какие вы хорошие, мальчики, - вздохнула Люба.
   - А нам других и не надо, - заключила Ленка.


   - Где тебя носит, Алик?
  Мама была сегодня чем-то раздражена или встревожена.
   - Гуляли... Здрасте, баба Глаша!
   - Садись, внучек. Опять с книгой? Ишь, умник зачитанный... Морковь-то мать покупает? Как глаза?
   - Нормально.
   - Тетя Глаша, мне ваш совет нужен.
   - Что такое? Давай рассказывай. Только ты знаешь мое правило, Лида: уж если совета просишь, то совету моему и следуй. А иначе я и советовать не буду.

   - Я письмо получила из Тамбова, от Аглаи Евстафьевны, ну, от тетки Аглаи.
   - Слышала про нее, скалдырная баба. Никак не могла поверить, что отец твой, Павел, ей родной брат. Уж такая она... ух! Ты ведь у ней в войну с моими девками была?
   - Да, два месяца у нее жила.
   - Григорий недавно рассказывал, Ефим ему написал, что Аглая от людей прячется, дверь открывает чуть не с ружьем в руках, а собаку свою выучила кусать, если кто погладить ее хочет, собаку то есть. Руку протянешь, она тебя - цап!

   Неопределенная и безликая тетка Аглая, которой среди прочих к праздникам мама посылала открытки "Поздравляем... Желаем... Горячо любящие вас...", начала принимать некоторые очертания.
   Прихлебывая гречневую кашу с молоком, я представил деревянный темный дом с закрытыми ставнями, открывается скрипучая дверь, и на пороге стоит злая Аглая на деревянной ноге, с черной повязкой на глазу и с двумя пистолетами. За ней - худющая собака, готовая броситься. Потеха!

   - Мама, а сколько ей лет?
   - Отстань!.. И вот она пишет, тетка Аглая, чтобы я приехала повидаться.
   - А ты что?
   - Да вот думаю...
   - Что ж тут думать? Через два дня ноябрьские - и поезжай.
   - Я так устала, тетя Глаша. На праздники отдохнуть хотела. И постирать надо. Отгулы взяла на работе...
   - Непрактичный ты человек, Лидия! Не умеешь жить! Другая бы давно уж у тетки сидела, а ты - "отдыхать". Отдыхать на том свете будем. У тетки, кроме тебя, есть кто?
   - Веня умер... Ефим, он приемный сын брата ее покойного мужа. Ефим... и все.
   - Лида, я тебя как родную дочь люблю и желаю только добра. Иди завтра утром на Павелецкий вокзал и покупай билет. Аглая-то ведь из бывших, понимаешь? Не графиня, а... Алик, как там у них звания всякие?
   - Княгиня?
   - Да нет!
   - Баронесса?
   - Вот! Баронесса она бывшая. Она такая тихая-тихая, один раз ее видела - век не забуду. Своего не упустит... А ты! Живете - дырка в дырку смотрится. Она тебе хоть шубу-две даст, все хорошо. У нее и золотишко есть. Глядишь, телевизор купите. Поняла?

   Я напряженно смотрел на маму. Вот это да! И она до сих пор молчала!
   Дом тетки вырос в заброшенную барскую усадьбу с щербинами на белых колоннах, с расколотыми мраморными ступеньками парадного входа, с зарослями дикого винограда,  скрывающими балкон. И вот баронесса Аглая...
   -Пока ты думаешь, этот Ефим уж у тетки сидит и говорит, что ты ее забыла. Это наверняка!.. И потом, сегодня она жива, завтра нет. И останешься ты...
   - А как же Алик?
   Пусть у меня поживет. У меня Роза Лильку оставляет, на праздники вместе погуляют.

   Я быстро взглянул на маму и замотал головой. Прожить у тети Глаши несколько дней...  Нет, лучше у дикой тетки из Тамбова.
   Мама бросила на меня взгляд:
   - Нет, тетя Глаша. Я его с собой возьму.
   - И то верно. Увидит она какого-никакого внука, может, разжалобится. Лет сколько ей?
   - Моложе отца на год, значит, шестьдесят пять.
   - Моложе меня, а старуха, небось... Так едешь?
   - Да, тетя Глаша, поеду.
   - Вот все сейчас пожилые люди берегутся, травы пьют, "Здоровье" читают, что вредно, что полезно, в полиелинику, как на работу, ходят, и что?
   - Да, - кивнула мама. - Вам налить еще?
   - Плесни полчашечки да пойду. Хватит, хватит... Я одно точно знаю: никакие травы не помогут, если организм слабый. У меня вот организм сильный - и живу, а и колбасу ем, и сало, и чай крепкий люблю, грешница...
   Она долго еще рассуждала о здоровье, о чужих болезнях, о пользе простой жизни, без умничанья.

   Ушла тетка, а мы допоздна сидели за столом. И так хорошо было сидеть под старым оранжевым абажуром с длинной бахромой.
   - Мама, а она правда баронесса?
   - Нет. Тетка была экономкой у какого-то барона, вот ее так и прозвали.
   - А почему ты не поправила тетю Глашу? Почему ты ей всегда поддакиваешь?
   - Ты еще многого не понимаешь, Алик. Вырос большой, а все дурачок.

   Как странно, я ни от кого не стерпел бы этого слова, но от мамы готов. И дело, видимо, не в том, что она говорит, она просто любит меня. И как это хорошо, замечательно, что мы с ней вдвоем, вместе и никогда не разлучимся!
   - Мама, а у нее книги есть?
   - У тети? Как будто есть. Я уже плохо помню, но мы там что-то читали. Да, у нее должно быть много книг, вся баронская библиотека ей досталась.
   - Ух, ты! Там, наверно, все собрания сочинений есть!
   - В войну она книги продавала, кто знает, что осталось. Ладно, спать давай. Приедем - все увидишь.

   Ночью я летал, парил меж высоченных стеллажей, тесно уставленных  большими книгами в крепких переплетах с золотым тиснением.  Я не успевал даже прочитать имя автора, как взмывал вверх или падал вниз, а там видел другие книги и гладил руками их холодные, слегка шершавые переплеты.


<<< на стр. 6                    >>> на стр. 8
 

Ист. журнал "Пионер"
1980-е 

  
_______________________________