"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Ранний экспресс (стр. 1)





 
Рисунки В. Дудкина



1.
 
   В школе-интернате Пашка Зубарев пробыл вот уже не одну долгую неделю, а настоящих приятелей у него тут все нет как нет.
   Их нет не оттого, что с Пашкой никто не желает знаться, а потому, что он сам от всех держится в стороне.
   Он даже на уроках в классе не обращает ни малейшего внимания ни на кого из своих однокашников-первышат, почти не замечает соседа по парте и абсолютно не слушает, что говорит у доски учительница.
   Вместо всего этого Пашка то и дело глядит в окно, да и там ему видится совсем иное, что есть на самом деле.
   За обрызганными дождем стеклами - мокрые осенние деревья, многоэтажный город, а в Пашкиных думах - все еще летний, родной, теперь уже далекий полустанок Кыж.
 

 
   

   Он, этот Кыж, очень маленький.
   Там, кроме вплотную подступивших к полустанку скалистых гор, маленькое все вообще. Коротки бегущие круто вниз проулки между крохотных домишек; узки скрипучие лесенки, заменяющие собой тротуары; невелик деревянный, крашенный суриком вокзал. Но вот обрывистые, в прохладных тенях сосен горы вздымаются чуть ли не до небес; но зато через Кыж что ни миг, то проносятся гулкие, стремительные поезда, с которыми и связана вся жизнь поселка- невелички.

 
   Там, в Кыжу, что ни житель, то железнодорожник.
   Даже Пашкина бабушка, вспоминая о своей давней молодости, говорит с гордостью: "Я ведь во свои-то годы у нас тут стрелочницей была!" Она это скажет да и начинает неторопливым своим голоском расписывать Пашке, как раньше на железной дороге все было устроено. Какие заместо могучих электровозов пыхтели тут, пускали угольный дым паровозы, какой у нее, у бабушки, был ответственный пост.

 
   "Это сейчас все стало делаться электричеством да управляться издали кнопочкой, а в те времена на каждой станции, на каждом маленьком полустанке - смейся не смейся, а стрелочник был чуть ли не главным!  День - не день, ночь - не ночь, погода - не погода, а он стоит на посту, прямо сам своими руками под дождем, под вьюгой переводит стальную стрелку, направляет каждый поезд на верный, свободный путь... Допустит ошибку стрелочник - вмиг приключится беда, столкновение! Ошибаться стрелочнику никак невозможно. Без хорошего, расторопного стрелочника в те годы на железной дороге было не обойтись!"

 
   Поговорить о прошлой своей работе бабушка любит. Рассказывала она об этом всегда не только с гордостью, но и с некоторой грустью. И Пашка, когда стал посмышленей,  то бабушку даже утешал:  "Ничего! Ты была хорошей стрелочницей, но ведь и моей бабушкой стала хорошей тоже!" И бабушка тут сразу улыбалась, и улыбался сам Пашка; и вот он теперь в школе-интернате по бабушке скучает крепко.

 
   Еще сильней он тоскует по отцу-матери. Как только он подумает о них, так перед ним и встает  то недавнее лето, и среди летней яркости, среди еще более напряженного по летней поре шума поездов сегда они: отец и мать.
   Они путейцы тоже. Работа их не менее важная, чем бывала когда-то у бабушки. Под началом отца бригада - ремонтная, путевая. Мать в этой же  бригаде. Каждодневные дела у них - в обе горные стороны от Кыжа. Поспевать на работу надо или на проходящих поездах, или на маленькой, шустрой автодрезине; и вот Пашка вспоминает отца и мать всегда торопливыми и всегда в этой спешке веселыми.
   Весело с отцом, с матерью было и тогда, когда они возвращались домой. Тут тоже разговоры шли все больше о делах путейских. Даже самое теперь для Пашки памятное началось с хорошей новости о том, что здешнюю железную дорогу решено устроить еще лучше.

 
   "С этого лета у нас будут быстроходными все поезда до одного! - возбужденно сообщали отец и мать. - Дело-то развернулось на весь Урал! За нашим Кыжом на девятнадцатом километре тоже начал перекладку путей специальный стройотряд. Всяческой техники у них - сила, уйма! Трактора, бульдозеры, путеукладчики... Только и мы тут, Пашка, не сбоку припека. наша маленькая бригада им ой как пригождается! Они нас что ни день, то зовут на подмогу!" -  "Звать зовут, помогать вы им помогаете, а дома-то в Кыжу нет-нет да и застревают поезда... То и дело не могут дотерпеться, когда вы, работнички, откроете им хотя бы тихенький проход!" - подзуживала, вступала в разговор бабушка. "А иначе и быть не может! - не смущались отец с матерью. - Поезда сегодня  в ожидании теряют минуты, зато в ближайшем будущем станут наверстывать целые часы!" - "Ну-ну, - продолжала шутить бабушка, - потерпим тогда и мы до ближайшего будущего..." - "Потерпим!" - поддерживал бабушкино веселое балагурство Пашка.
   

Но сам он в эти полные звонких событий дни зря без дела все же не сидел. Он в это веселое кипение окунулся сразу, он стал каждое утро провожать родителей на их работу.
   И наипервейшим тут было проснуться вовремя.
   А уж как проснулся, как заслышал стук двери за отцом, за матерью, так тут и сам вылетай безо всякой задержки прямо из-под теплого одеяла на зябкий воздух. Выпрыгивай прямо за порог на прохладное крыльцо; кидайся, выколачивай голыми пятками звонкую дробь вниз по крутой лесенке; несись под гору мимо сосен, мимо вокзала и с последней ступеньки увидишь через густые заросли иван-чая заплеснутый солнцем железнодорожный тупик.

 
   За тупиком - станционные, все заполненные вагонами пути.
   Но вагоны чуть дальше, а тупик - вот он, рядом! На его рельсах совсем еще новехонькая, желто-белая, как игрушка, автодрезина. При ней грузовой прицеп и подъемная стрела. Отец, мать, их товарищи уже перекликаются утренними раскатистыми голосами, поворачивают стрелу, укладывают на прицеп свежие черные шпалы.

 
   Бригада готова укатить на весь долгий день на подмогу к приезжим строителям. И вот когда они помчатся, то подоспевший как раз Пашка им с лесенки и помашет. Он им помашет, а отец, мать, все рабочие, удаляясь на втодрезине, ответно вскинут руки, ответно прокричат: "Бывай здоров, Пашка! Жди нас обратно, Пашка! До встречи!" - и ему станет так хорошо, будто он сам в эту рань успел сделать что-то нужное, что-то прекрасное. Для этого он сюда каждое утро и спешил, для этого он всегда тут дежурил, этой минуты всегда ждал...

 
   Ну, а в самый-то последний раз все началось почти тем же порядком.
   Над соснами и скалами полустанка, над паутиною электрических проводов, над мокрыми от росы кровлями вагонов реяли с пронзительной визготней стрижи. С близкого берега речки Кыжимки наплывали подсвеченные солнцем остатки белого тумана. От путей, от теснящихся там  составов пахло  мазутом; на рельсах тупика попыхивала выхлопным дымком автодрезина, над нею привычно ходила грузовая стрела.

 
   А за автодрезиной, обочь тяжелого нефтяного эшелона, от Пашки также не вдали, стоял скорый пассажирский.
   Стоял один из тех скорых, дальних, пассажирских поездов, которые отец любил называть одним кратким, напористым словом: "Экспресс!"
   Он - этот экспресс - был очень длинный и весь ало сияющий. Он где-то недавно проскочил утренний ливень, и теперь алые вагоны и все их окна и белые таблички под окнами сверкают умыто, свежо.
   А еще он, этот экспресс, был очень тих. На подножках пусто, двери плотно заперты, в окнах ни души; по всему видно - пассажиры спят.

 
   Вдруг со стуком опустилось стекло одного из окон, над припущенным стеклом появился мальчик. Волосы мальчика встрепаны, на щеке розовая полоса от подушки, в глазах дрема. Мальчик и теперь не пришел в себя полностью: он трет глаза, он зевает.
   И вот он зевал, зевал, и вот тер глаза, тер - увидел на соседнем пути яркую от солнца автодрезину, увидел хлопочущих там людей и окончательно проснулся.

 
   А как проснулся, то в росных кустах на мокрой лесенке разглядел Пашку. Тут же засиял: "Привет, мол, привет!"
   - Привет! - засмеялся Пашка. И, считая знакомство завершенным, крикнул:
   - Что спишь? У нас в Кыжу все на работе давно!
   Мать Пашки прицепила грузовой крюк к очередной связке шпал, обернулась к алым вагонам, поманила мальчика:
   - Айда к нам!
   Пашкин отец тоже оторвался от дела:
   - Выходи на солнышко, товарищ пассажир! Попрыгай с нашим Пашкой по лесенке!

 
   Глядели на мальчика и  все рабочие. Моторист Русаков распахнул настежь дверцу автодрезины, протянул руки:
   - Скачи ко мне прямо из окошко!  Я бибикнуть дам! У моей быстролетки вон какой голос... 
   Русаков надавил сигнальную кнопку, автодрезина переливисто загудела.
   Мальчик от такого к себе внимания смутился, но не исчез. Он лишь дважды кивками через узкое свое плечо показал: "Я бы, дескать, пошел, да тут у меня, в купе, мои папа и мама..."

 
   И в это самое время на междопутье возник, будто с неба рухнул, дежурный по полустанку Платоныч.
   Фуражки на Платоныче нет. Лохматые брови дыбом. Глаза вытаращены. Дышит Платоныч со свистом. Никто не успел и понять, как это он, такой грузный, толстый, низенький, подлетел сюда. Все лишь увидели его только в то мгновение, когда он ухватил Пашкиного отца за плечо; ухватил так, что отцова рубаха перекосилась, затрещала и высокий ростом отец поневоле пригнулся.

 
   Дежурный зачастил:
   - Зубарев! Зубарев! Что делать-то? На девятнадцатом в стройпоезде - обрыв! Оторвалась платформа с балластом - шурует сюда!
   Все, кроме мальчика в алом вагоне, все, кроме Пашки на лесенке, вмиг поняли: через минуту-другую на полустанок обрушится страшное.
   Да и Пашка, глядя на отца, на мать, испугался.
   Отец как застыл рядом с Платонычем, так недвижно и стоял.
   Мать, чтобы не закричать, прикрыла обеими ладонями рот.  Ее огромные от ужаса глаза были устремлены в ту сторону, где за Кыжом вверху изгибался, нырял за белые скалы стальной рельсовый поворот, и оттуда надвигалось вот что...

 
   По редкой, но потому еще более грозной случайности в стройотряде, который спешно перекладывал путь на девятнадцатом километре, при отцепке от тягача не сработали тормоза груженной колотым камнем восьмиколесной платформы, и она пошла-пошла самоходом под уклон на Кыж.
   Строители только и успели, что кинуться к рации, дать тревожный сигнал. А платформа набирала скорость. Она с каждой секундой становилась все более похожей на гигантскую торпеду, и отвести ее удар маленькому Кыжу было некуда. Вот здесь вот - товарный состав с лесом; вот здесь вот - эшелон со взрывоопасной нефтью; а тут стоит пассажирский, полнешенький спящих людей.

 
   Если же переключить стрелку, если послать "торпеду" в обход главного направления в тупик, то ударом разнесет  хрупкую автодрезину, да и все равно  одичавшая платформа, падая, может грохнуть и по пассажирскому...
   Пронеслось ли все это в голове Пашкиного отца - неизвестно. Должно быть, пронеслось. Он вдруг от своего оцепенения очнулся, сказал Платонычу четко, быстро:
   - Не дрейфь! Поставлю на повороте башмак, рядом сброшу на рельсы пачку шпал - платформу вышибу  под откос!

 
   И отмахнул жестко рабочим:
   - Прочь от дрезины!
   Не успели рабочие шарахнуться, он вспрыгнул одним взлетом  на моторную площадку, вытолкнул из кабины Русакова:
   - Тоже долой!
   - Ты что! - уперся было Русаков.
   - Про-очь! - гаркнул яростно, совсем уж нетерпеливо отец.
   Он сшиб Русакова на междупутье, нырнул к тарахтящему двигателю, врубил сцепление так, что из-под колес брызнули искры.

 
     Дрезина дернулась, ткнула буферами груженый прицеп; рокоча мотором, пошла набирать ход.
   Мать вскинула руки, побежала рядом. Оступилась, чуть не упала. Но ухватила пролетающий мимо поручень, и вот легкая, в ярком рабочем жилете ее фигурка замаячила на самом верху.

 
   Зачем, какие силы зставили мать ринуться туда, не знает тоже никто. Скорее всего мать сделала это из крепкой силы в отца, из той давнишней рабочей привычки, что если отец схватился за какое решительное дело, то и ей, матери, помощнице неизменной, необходимо быть тут же. И вот она, не мешкая, не размышляя, это исполнила. Через миг, другой, клонясь под напором встречного воздуха, шагнула к отцу в кабину.

 
   И это было то последнее, что запомнил Пашка Зубарев о своих матери с отцом. Последнее - потому что их скрыл поворот. А вскоре из-за острых, ослепительно полыхнувшись белым светом скал, качнув землю, облака, сосны, до Кыжа долетел гулкий отзвук того удара, который мать и отец приняли на себя.
   Приняли - потому что летящую навстречу платформу остановить, как было задумано, остановили, но когда она над ними вздыбилась всей своей железной многотонной массой, то для своего спасения, для самих себя ни одного мига мать с отцом выбрать уже не смогли.

 
   И это вот и есть то самое, что Пашка вспоминает всегда всего отчетливей.
   И это воспоминание так тяжко, что Пашка чувствует: думать и думать только об одном этом уже нельзя. Он, глядя за школьное в потеках дождя окно, мотает головой; он как бы пытается с себя что-то испуганно стряхнуть. Он заставляет себя думать про то, как они с бабушкой стали затем жить уже вдвоем и как, несмотря на беду, полустанок Кыж  все же остался для него, для Пашки, родным, теплым. Об этой своей новой кыжимской поре Пашке тоже есть что припомнить, тоже есть в чем тут ему, Пашке, поразбираться.

 
 
 
Ист. журнал "Пионер"
1980-е   





___________________________