"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Ранний экспресс (стр. 4)






 
Рис. В. Дудкина
 
продолжение

 
 
    По крутым, в сумерках гулким степеням они поднимаются медленно, с долгими передышками, с неторопливой оглядкой по сторонам. А за ними вслед, будто есть лестница и в небесной выси, над всем предночным поселком, над тусклыми крышами, над чуть присеребренной речкой Кыжимкой, над черною за тем берегом горой восходит тонкий месяц.
   Воздух темен и в то же время зыбко прозрачен. Глубоко внизу на прибрежной полосе, на полустанке, там, куда Пашка в одиночку бегать теперь не решается, горят светофорные огни, горят от них яркие на рельсах отблески.

 
 
   На полустанок пришла редкостная минута безмолвия. Но вот в путанных отзвуках речного и горного эха - не сразу разберешь откуда - в этот покой мало-помалу начинает врезаться ритмичное постукивание. Вскоре напористо, требовательно, на флейтовой высокой ноте вскрикивает электровоз. Из глубины ночи вылетает сноп огня. И теперь уже не только слышно, а и видно, что это из города проходом на восток мчится тяжеловесный состав. Через миг - грохочет эшелон встречный, тишины больше нет!
   У бабушки с Пашкой настроение прежнее. Очень мирное, взаимоуважительное. Они и на тему толкуют на прежнюю, на ту, на которую навел их Русаков.
 
 
   У себя дома, заперев дверь, включив на кухне лампочку, бабушка вытаскивает из теплой печной загнетки сковородку с лепешками. Достает оттуда же блюдце подогретого масла, ставит перед Пашкой на стол.
   - Ешь! Скоро тебе и впрямь в школу... Набирайся сил!
   - Я без того сильный! - хвастает Пашка, не забывая при этом обмакивать очередную лепешку в масло.
   Бабушка с похвальбой соглашается:
   - Куда там! Кто спорит! Знамо, сильный... Вон до чего хорошо меня, старую,  поддерживал на лесенке.
   - Я тебя всегда буду поддерживать! А еще я буду приглядывать у Русакова за птицами. Он мне показал, как отмыкается дверь, потому что я человек Русакову - совсем теперь свой!
   - Ешь, ешь... Ты всем теперь свой... - подвигает бабушка еще ближе к Пашке сковородку...

 
 
4. 
 
   Вот так вот Пашкина жизнь в Кыжу после случая с отцом, с матерью начала было вновь налаживаться, даже строились кой-какие планы на будущее, но в самый расцвет лета, в июле, вдруг опять все пошло наперекосяк.
   И первым нанес сердечный удар Пашке, как это ни странно, Русаков.
   Не успел Пашка однажды утром выскочить по дрова во двор; не успел, как всегда теперь, первым делом  глянуть сверху на дом Русакова, а Николай - почему-то не на работе, он стоит на своем крыльце, он машет Пашке: "Лети ко мне!"

 
   Пашка прилетел стремглав. 
   Русаков небывало радостным голосом говорит:
   - Айда выпускать птиц на волю! А еще, Пашка, я сегодня тоже встаю на крыло.
   - Как это - на крыло? - засиял было Пашка.
   Русаков вынул из нагрудного кармана рубахи два согнутых бумажных листочка:
   - Вот - вызов на летне-осенние экзамены в институт; вот - приказ еще и на трудовой отпуск. Все подписано, все круглой печатью припечатано! Расстаемся с тобой до конца этих дел. Я после экзаменов-то еще сестер-братьев хочу навестить. А чтобы с каждым повидаться, надо объехать почти всю матушку Россию. У меня их - братков да сестренок - целая великолепная семерка!

 
   И тут Пашка ничего больше даже спрашивать не стал, он понял главное: Русаков его покидает...
   Он оперся спиной о дверной косяк, уставил глаза в пол, принялся медленно водить босой ногой из стороны в сторону, из стороны в сторону по длинной доске, по крашеной половице.
   Потом едва выдохнул:
   - Что ж...
   А Русаков засуетился. А Русаков тоже Пашку понял:
   - Да ладно ты, ладно! Да я же ведь вернусь! Я тебе Юльку оставлю... Для компании... Давай-ка распахивай окно, устроим напоследок птичий праздник!
   Не ожидая Пашки, Русаков раскрыл окно сам, да только праздника, каким он когда-то намечался, все равно не выходило.

 
   Птицы про волю помнили смутно и особенного стремления к ней не проявляли. Они вроде теперешнего Пашки жались в отпертых клетках по уголкам, на хозяина поглядывали недоуменно.
   Только когда Русаков стал выставлять клетки прямо на подоконник, когда настороженные клювики пичуг омыло солнечным ветром, оплеснуло запахом спелых трав, зеленых листьев и смолистым духом сосновой хвои. то первым тут очнулся верткий поползень.
   Он - серо-голубоватый - скакнул на белую гладь подоконника, шевельнул крыльями сначала робко, забыто, нескладно, да вот выправился, и - порх! - безо всякого "до свидания!" скрылся за окном в кустах.
   - Один удалец отчалил! Живи, друг! - махнул ему Русаков.

 
   Такой примолвкой он провожал каждую пичугу. То же самое сказал снегирям. И каждый раз оглядывался на Пашку, как бы  приглашая взбодриться и его.
   Да только Пашке виделось теперь все иначе. Пашка глядел не вслед птицам - он глядел, как пустеют клетки. И чем больше становилось их, необитаемых, тем, ему казалось, непоправимее пустеет и сам дом Русакова.

 
   Лично Русаков еще - вот он! А дом его для Пашки пустеет и пустеет. И незачем ему будет сюда с этой поры заглядывать, не к кому будет приходить; и он, как бы пытаясь все сейчас происходящее повернуть вспять, едва выговорил непослушными губами:
   - А я-то, Коля... А я-то, Коля, собрался уже ни когда-нибудь, а прямо завтра прибежать по нашей с тобой лесенке к тебе... Собирался примчаться к твоей автодрезине в твою бригаду... Но теперь что? Теперь, Коля, уже ни к чему!

 
   Пашка махнул рукой, опустил голову, а Русаков заходил по комнате из угла в угол. Потом встряхнулся, решительно снял с гвоздя клетку со щебечущим даже и в такую минуту с безунывным чижом.
   Клетку он впихнул Пашке в ладони:
   - Уймись! Ты ведь вырастешь - сам в какой-нибудь путь катанешь! То ли в Москву на экзамен, то ли вот в заслуженный отпуск... Упакуешь, брат, чемодан, займешь в поезде полочку, и хоть тебе что! Впереди - пол-отечества, а справа, слева за окнами - облака, небо, новые города, новые поселки, синь лесов, ширь полей!
   Чиж четко повторил:
   - Пили-ей!
   - Слышишь? С ним тебе будет не скучно ничуть. А еще, Пашка, помни:
 
Что так спешно поезда
С нами вдаль несутся?
Да затем, чтобы всегда,
Хоть откуда, хоть когда,
Нам к друзьям вернуться!
 
   Русаков продекламировал это стихотворение на бодрый, маршевый распев, чиж ему подсвистел. В заключение Русаков добавил:
   - Вот! Придумал только что!
   И Пашка полную прыгучего шороха и свиста клетку прижал к себе, Русакова попросил:
   - Повтори!
   Русаков песенку повторил, и Пашка, соглашаясь с песенными словами, кивнул:
   - Если вернешься то, конечно, езжай.
   Он даже не стал спорить, когда Русаков сказал, что отбывает ночью, что никаких проводов ему устраивать не надо.
   - Давай лучше считать, - сказал Русаков, - что прямо вот с этой минуты время пошло все ближе к нашей встрече!

 
   И время пошло, и чижик Юлька поселился у Пашки совсем не напрасно. 
   При чижике грустить было недосуг, за чижиком надо было ухаживать. Дважды в день ему полагалось переменять питьевую воду, устраивать в блюдце купаленку, подсыпать то и дело в кормушку дробленую крупу, приносить свежие пучки одуванчиков.

 
   За добрый уход Юлька оплачивал тоже не скупясь. Он отлично умел подражать многим домашним, да и не только домашним звукам. Возбужденно начирикивал, когда бабушка на кухне чистила ножом дно сковороды; звенел точно в тон, когда Пашка размешивал в чайном стакане ложкой сахар;  вторил свисту электровозов на полустанке, громкому звяку вагонных буферов. 
   Вылетали из чижиного горлышка мелодии знакомые и Пашке, и бабушке. Так, вскоре совсем Пашка услышал от чижика мотив той, русаковской песенки:
 
Что так спешно поезда
С нами вдаль несутся?
 
   И подхватил сам:
 
Да затем, чтобы всегда,
Хоть откуда, хоть когда,
Нам к друзьям вернуться!
 
   Бабушка спросила:
   - Что за песенка? Откуда знаешь?
   - Это нас с Юлькой научил Русаков.
   - Да-а... - ласково вздохнула бабушка. - Да-а... Коля-то Русаков и теперь как с нами! Коля-то Русаков уехал, а нам его и на минуту не забыть...

 
   Эту песенку вместе с Юлькой Пашка стал повторять часто. И каждый раз под эту мелодию ему чудилось: он видит, как в необъятном просторе земли по какому-то необъятному кругу сквозь рощи, поля и утреннюю летнюю рань мчится алый экспресс.

 
   Он, экспресс, очень похож на тот, что был сохранен от беды отцом с матерью. Он весь такой же, как в то утро, - сверкающий, лишь на всем ходу из окна смотрит теперь не проезжий, незнакомый мальчик, а Русаков Николай. Он смотрит, следит в окно, как экспресс все круче да круче забирает по широкому повороту в одну сторону, радостно оглядывается на соседей-пассажиров и объясняет им: "Это мы берем направление на Кыж! А в Кыжу мой и Пашки Зубарева дом. Я обещал Пашке вернуться и вот вернусь теперь очень скоро..."
   Под эту песенку Пашка теперь и жил. 

 
   Но вот нежданно-негаданно на Пашку и на бабушку навалилась новая незадача.
   Приближалось первое сентября, и тут стало известно, что будущего первышонка Пашку могут записать в школу не ту, про которую думал Пашка, а только в школу-интернат. Причем в не очень ближнюю, в городскую.
   Правда, и другие кыжимские ребята ездили учиться тоже в город. Ездили, потому что в крохотном Кыжу школу свою открыть было невозможно. Учеников тут набиралось - по пальцам перечтешь, да и те ученики всех возрастов шибко разных. Одному надо в класс четвертый, другому в пятый, а следующему вовсе - в седьмой или восьмой...

 
   Вот они и путешествовали на электричках; вот, когда очередь дошла и до Пашки, то в той-то известной всем городской школе сказали:
   - Правильно! Из Кыжа к нам ученики ездят...Но они все старше, а ваш мальчик для самостоятельной езды мал. А раз он мал, то кто его будет сопровождать? Кто за него в пути будет отвечать? Вам самой это не под силу: вы же сама-то, извините нас, очень старенькая.
   Бабушка, ясно, что растерялась, бабушка на такие речи руками развела:
   - Ох, конечно... Старость не радость. Вот и сегодня  до вас я дочалила едва.
   - Мы вам говорим про то же... Малыша надо устраивать в интернат. Да, да! Только так.  Только такое наше с вами решение будет здраво.

 
   Здраво ли , не здраво, так ли, не так, но вот Пашка и оказался в школе-интернате. Оказался на первый раз до школьной раздевалки, конечно, сопровождаемый бабушкой, но уже понятно, без Юльки и, само собой, без Русакова. Русаков, как полагал Пашка, все еще на том алом, песенном экспрессе завершал тот необъятный, на полстраны круг.

 
 
 
Ист. журнал "Пионер"
1980-е



_____________________________