"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Посылка

   

   Виктор Богатырев

   Рисунки Е. Расторгуева


   1924 год. Мы живем на хуторе Черный Ерик. Мы - это Павка, Симка и я, Гришка. Все хуторские мальчишки считают нас самыми закадычными друзьями. Да оно так и есть: куда ни глянь - мы втроем. Телят пасем втроем; в городки играем втроем; иногда в чужие сады забираемся, и опять втроем. Это летом... А зимой с утра до вечера у Павки пропадаем, иногда даже ночевать остаемся. Павкин батька работал в станице, дома бывал редко, а на хозяйстве сидел только глуховатый дед, который совсем не обращал на нас внимания, - занимайся чем хочешь, и никто тебе слова не скажет.
   Зима, про которую я рассказываю, выдалась снежная. За хутором, где дорожка круто спускалась к роднику, мы протоптали широкую полосу, залили ее водой, и получилась хорошая ледяная горка. С того дня шум здесь стоит, как в станице в базарный день. Мальчишки и девчонки съезжают кто на чем: на досках, на камышовых кулях, а то просто сядут на ледяную дорожку и скатываются вниз.
   Самые лучшие санки у нас - Павкин дед соорудил: новенькие, с загнутыми полозьями. Мчатся далеко! И, не затормози палкой, влетят прямо в не замерзший родник.
   ...Один раз так и получилось. На "тормозах" все время Павка сидел. А тут Симка напросился: дай да дай. Павка сначала не соглашался, потом сдался - ладно. Сели, поехали. Проскочили середину горки. Симка палку выставил, стал притормаживать. И вдруг палка - хруп!.. Треснула пополам. Павка последним сидел, успел спрыгнуть, а нас с Симкой занесло прямо в воду. Павка подбежал, успокаивает:
   - Ничего, у меня сейчас обсушимся.
   Только поднялись наверх, слышу, Колька Улитенко кричит:
   - Гришка, тебя батька спрашивал! К вам приехал кто-то...
   Ну, думаю, пропал! Дома увидят меня мокрого по пояс - отлупят. Мамка ничего: добрая она у меня, как и все мамки, а вот батько... Ему только причину дай.
   Иду и молю: хотя б дядя Костя приехал. Дядя Костя всегда заступится.
   ...Дядя Костя работал председателем в станичном совете и жил в станице. Лет ему немного, но голова совсем седая. И потом одна нога у него настоящая, а другая деревянная. При ходьбе настоящая ступает хорошо, а деревянная тукает, хотя дядя Костя и набил на нее резинок. Ногу ему оторвало белогвардейским снарядом. И еще одну метку оставила дяде Косте война. Ее я заметил случайно, в последний приезд. Дядя Костя разделся до пояса, чтобы умыться с дороги, и тут я увидел на спине, как раз между лопатками, синеватую пятиконечную звезду. Концы у нее были не такие острые, какими должны быть, а гнутые и разные. Дядя Костя заметил, что я смотрю на спину и не поливаю ему на руки, и улыбнулся:
   - Клеймо думали сделать, а получился орден... Правда?
   Приезжает дядя Костя - и в хате праздник. Мамка бежит в сарай, бежит в сени, к кадушкам, спускается в погребок, и на стол выставляются соленые огурцы, помидоры, квашеные арбузы. А батько из-за старого комода достает четверть сливянки. Мамка приготовит стол и идет в залу. Там она долго прихорашивается перед треснутым зеркалом. Из залы она выходит красивая, с цветастой персидской шалью на плечах, так что сразу и не узнаешь. Выходит и всегда говорит одно и то же:
   - Из четверти, небось, и дух вышел, пока я прихорашивалась?
   Батько тоже отвечает ей всегда одно:
   - Дух на донышке сидит.
   Садятся за стол. Про меня батько с мамкой просто забывают. Вспоминает дядя Костя и спрашивает:
   - А где же наш казак Григор?
   Тогда я слезаю с печки и только хочу взять себе табуретку, как дядя Костя останавливает:
   - Погодь. Дай-ка мне мою коробушку.
   Коробушкой он называет деревянный сундучок со скрипучей крышкой, обклеенной изнутри всевозможными картинками. Когда я подаю сундучок дяде Косте, он спрашивает:
   - Скажи, что тут имеется?
   Я никогда не угадываю. Скажу: книжка с картинками!.. А дядя Костя достает маленькую гармонику. В прошлый раз он привез мне портрет Ленина. Маленький, в простенькой деревянной рамке и даже без стекла. Я к тому времени про Ленина многое слышал, а портрета ни разу не видел. Помню, прежде чем отдать портрет мне, дядя Костя сначала сам внимательно посмотрел на него:
   - Вот... Мамку родную забудешь, а его чти. Понял?..
   Потом, когда я уберу подарки и займу место на табуретке рядом с дядей Костей, батько разливает по стаканам сливянку. Пьют они втроем, а наливают четыре стакана. Не для меня, нет. Сливянку я не пью, мне даже запах ее не нравится. Четвертый стакан наливается для дядьки Василия. Дядьку Василия я совсем не помню. В девятнадцатом году в балке за Черным Ериком дядьку Василия расстреляли белые.
   Дядя Костя, батько, мамка по очереди стукают своими стаканами в четвертый, и он отзывается коротким тоскливым звоном. Посидят, выпьют, закусят, а потом начинаются воспоминания.  В основном вспоминает дядя Костя. Батько, мамка и я слушаем...
   ...Он вспоминает про то, как вместе с дядькой Василием решил наведать родителей в Черном Ерике. Ехали верхом на конях и не думали, что на хуторе белые. Их схватили. Предлагали, мол, переходите к нам. Отказались. И тогда их стали бить. А когда узнали, что дядя Костя - большевик, то и вырезали звезду на спине. Дядько Василий, хотя и не состоял никогда в большевиках, обиделся: "Что ж меня обходите?.. Я хоть и беспартийный, но тоже большевик". Его за это изрезали всего и бросили в сарай вместе с дядей Костей. Мол, подумайте в холодке. Дядько Василий даже не стонал. Он только жалел, что умрет не так, как желалось. А желалось дядьке Василию, чтоб в день его похорон по всему хутору играли гармошки, как на свадьбе или крестинах. Дядько Василий был веселым человеком. Даже утром, когда его уводили и он еле-еле держался на ногах, дядько Василий с улыбкой сказал дяде Клсте:  "До встречи. Как пройдешь райские ворота, слева побачишь кабачок. В кабачке дед обещался меня ждать, туда и ты приходи. Не забудь, Коська, сразу слева от ворот..." Дяде Косте не пришлось искать тот кабачок: выручили его.
   И каждый раз после того под Новый год обязательно приезжает в Черный Ерик дядя Костя, хотя уже и не живет здесь. Вместе с батькой и мамкой за стаканом сливянки поминают они дядьку Василия - веселого человека, которого не помню я.
   За вторым стаканом бледное лицо дяди Кости становится румяней. Он начинает тихонько запевать любимую песню дяди Василия:
   - Ой, на горе тай жнецы жнут.
   После песни снова воспоминания. Вспоминают про то, как втроем парубковали в Черном Ерике, как все трое любили одну - мою мамку. Только мой батько догадался выкрасть ее и обвенчаться, а дядя Костя и убитый дядька Василий не догадались. Иначе могло быть так, что моим батькой был бы не батько, а дядя Костя или дядько Василий.
   Под конец мы всегда идем за хутор, где на бугре, под вербой, могила дядьки Василия...
   "Хотя б дядя Костя приехал..." - молил я про себя. Тот в защиту пойдет, если батько станет кричать из-за моего купания.
   И точно!.. У нашего плетня стояли санки дяди Кости. И лощадь его, чалая Ланка.
   Стол уже приготовили, а мамка хорошилась в зале.
   - Здорово хуторянам! Закурить нема? - так всегда здоровался со мной дядя Костя.
   Он улыбнулся, но я сразу заметил, что улыбка у него не как всегда - невеселая. Батько увидел, что я наполовину мокрый, нахмурился, но в драку не полез.
   Я стал скорее стягивать мокрые бурки.
   - Значит, до весны никак? - Батько вернулся к прерванному разговору.
   - Снегу намело, конь не идет, да и кулачье их на дальних хуторах подкармливает, - ответил дядя Костя.
   Я понял, что говорят они про зеленую банду, которую ловят с осени и никак поймать не могут.
   - Про Ленина... правда? - спросил батько.
   - Правда, - вздохнул дядя Костя и совсем стал хмурым.
   О болезни Ленина заговорили у нас на хуторе недавно. Ходили слухи, что здоровье его в последнее время стало совсем безнадежным. Говорили, а я удивлялся: почему там, в Москве, медлят? Не молчать нужно, а кликнуть клич на всю землю, чтобы со всех сторон съехались самые лучшие врачи. Посмотрели бы, посоветовались. Одна голова хороша, а когда много, - всегда лучше. Что-нибудь обязательно бы придумали. Я про это хотел даже в Москву написать, но не мог: школы на хуторе не было, и я даже азбуки не знал.
   Из залы вышла мамка в своем цветастом платке и сказала:
   - Наверно, и дух из бутылки вышел, пока я... - Но тут она увидела, что никакой бутылки на столе нет, и с удивлением посмотрела на батьку.
   - В другой раз, Ефимовна, - ответил дядя Костя. - Думаю, Василь не обидится. - Дядя Костя повернулся ко мне: - Извини, Григор, я даже коробушки не захватил. Вот бандитов переловим, Ленин поправится, тогда...
   Дядя Костя тут же собрался уезжать, но мамка с батькой уговорили его хоть картошки да огурцов отведать. Хотели картошку посолить, а соли нет.
   - Ну-ка пулей к бабке Романенчихе! - приказал мне батько.
  
Я обул мамкины валенки и выскочил на улицу. Бабка Романенчиха в соседней хате живет. Прихожу, а там гость - Игнат Павлоградский. Сразу видать, немного выпивши. Говорит бабке:
   - Милая ты моя, глянь! - Раз присел, два присел и такую дробь ногами отбил, что аж стекла в окошках зазвенели. Потом бухнулся перед бабкой на колени и кричит: - Родная ты моя, дай руку!..
   Бабка протянула ему высохшую от времени руку. Павлоградский взял и поцеловал, как у какой-нибудь заморской принцессы. Этого ему, наверно, показалось мало. Он махнул рукой, мол, была не была, и расцеловал бабку прямо в губы. А у нее и губ-то нет, так, какие-то синенькие полоски, как у всех стариков.
   - Век помнить буду, а умру - внукам закажу. - Тут Павлоградский расплакался, даже меня не постеснялся. Было видно, что от души он это, от самого сердца. - Пять лет на горшок, как сопливого, носили... Говори, родимая, что нужно? Без нитки останусь, а рассчитаюсь!
   Бабка Романенчиха прослезилась.
   - Христос с тобой, Игнатушка. Начал ходить - вот и вся расплата... Для меня тоже радость великая.
   Он еще раз поцеловал бабку и убежал.
   Бабка стала доставать для меня коробку с солью. Достает и приговаривает:
   - Чудной Игнатушка, воистину чудной!..
   Игнат Павлоградский пришел с фронта контуженный. Щека дергалась, руки тряслись. Потом он простудился и совсем согнулся, ноги отняло так, что ни сесть, ни встать. Из  самого города жена привезла ему доктора. Доктор посмотрел, послушал и сказал, что никудышный Игнат, без надежд. Жена не поверила. Стала всяких знахарей приводить, шептух, а все без толку. Один раз Игната проведала бабка Романенчиха, посмотрела и сказала, что попробует. И начала лечить, парить ноги Игната в моховом отваре. Этот мох у нас на каждой камышовой крыше зеленеет,  даже я несколько раз снимал со своей хаты для бабки. И вот затанцевл Павлоградский после травок.
   ...Тут меня в голову стукнуло: а что, если...  Я, конечно, так прямо не сказал. Просто спросил:
   - Баб Марусь, а от пуль отравленных вы можете излечить?
   Бабка подумала.
   - Я когда-то самого станичного атамана от печенки излечила, а с пулей трудновато будет. На пулю травка-девятисилка нужна.
   - А где ее взять?
   - Самая сила в травке в ночь под Новый год бывает. Ровно в середине ночи ее треба выкопать под заклинание и потом  зелье готовить. В девять раз сильней станет тот, кто зелье то пить будет.
   Из сундука бабка достала картонную коробку и показала мне толстый корень. Я даже сначала подумал, что это колбаса: и толщина такая, и корочка коричневая, и мякоть розовая. Когда бабка вынула сухой цветок девятисилки, я сразу вспомнил, что недалеко от родника в балке видел летом эту самую травку. Цвела она крупными желтыми ветами, а из широких бархатистых листьев мы свертывали кульки и черпали ими воду из родника. От девятисилки до сих пор торчат над снегом сухие стебли, так что найти можно будет.
   - Этот корень  тебе не подойдет, летом копался он. Зимний нужен, в нем все соки.
   - А какое заклинание?
Бабка нахмурила лоб, подумала.
   - Травка-девятисилка, дай силки, как у Василки... В самом деле думаешь пойти?
   - Пойду, - твердо ответил я.
   - Он, наверно, ваш родак?.. Ну, этот подстреленный...
   - Родак.
   Имя я ей тогда не назвал. Думаю, пусть приедет на излечение, сразу бабка поймет, что он не только мой родак, но и ее и всех.
   Пока я нес соль домой и повторял слова заклинания, у меня придумался план: сегодняшняя ночь будет новогодней, сходим с батькой в балку, выкопаем корень, потом он письмо с приглашением напишет. А пока Ленин подъедет, у бабки питье будет готово.
   ...Когда я пришел, батько, мамка и дядя Костя доедали картошку без соли. Батько мне сказал:
   - Тебя только за смертью посылать.
   Тогда я рассказал про Павлоградского, про девятисилку, про целебную силу ее корня и сказал, чтобы сейчас же писали письмо в Москву. Батько слушал, слушал и вдруг как захохочет. Его рыжие от табака усы так и запрыгали:
   - Думаешь, в Москве дураки сидят? - А когда насмеялся, пригрозил: - Цыц! А то перед хутором осрамишь, двадцатисилка несчастная.
   Дядя Костя, наоборот, не смеялся. И я подумал: раз он молчит, значит, он за меня, значит, я прав.
   Потом, когда он уже садился в санки, сказал:
   - Все верно, Григор. Только не сможет Ленин приехать, болен сильно. Понял?.. Ну, до встречи, казак! - Он подал мне свою крепкую руку.
   Чалая кобылка с места взяла в карьер. А когда санки скрылись за поворотом, мне подумалось: ну и что, если не сможет приехать? Мы ему посылкой отправим, а в письме объясним, что и к чему, как питье готовить из девятисилки. Пусть батько смеется. Я подговорю Симку и Павку, и обойдемся без него. А когда у Ленина сил в девять раз прибавится, узнает, как смеятся.
   И не успела просохнуть моя обувка, как я помчался к Симке, а от него к Павке.
   Послушали они, задумались. Дело-то не шутейное, ночью в балку не каждый пойдет. Совсем недавно волки утащили у Лященковых собаку и слопали как раз в этой балке, от бедной одни косточки остались.
   Но в конце концов решили так: Павка незаметно от деда приготовит отцовскую берданку и патроны достанет; Симка фонарь найдет. А я до вечера должен сходить в балку и хорошенько заметить место, где придется копать корни, чтобы потом не заплутать в темноте.
   Батьке и мамке я про все эти приготовления ничего не сказал. А когда отпрашивался к Павке на ночь, придумал, что идем посевать. Мы и в самом деле в ночь под Новый год по-старому всегда ходили посевать. Насыпаем полные карманы кукурузы или пшеницы и рано утром стучимся во дворы:  "Тетка, пусти посевать!" Если хозяева пускают, мы запеваем песню, "сеем" по полу пшеницей или кукурузой и получаем за это пряники, пирожки, орешки.
   Павкин дед тоже ни о чем не догадывался. Да если б и догадался, не страшно. Он целыми днями сидел в своем "святом углу" под двумя большими лампадами и крючковатыми от ревматизма пальцами перелистывал страницы пухлого евангелия. Больше его ничего не интересовало.
   С вечера мы уже сидели у Павки на дощатом топчане и налаживали фонарь-керосинку, который Симка принес. Павка говорил, что на случай волков ружье не поможет, нужен хороший огонь. Но фонарь никак не хотел загораться. Тогда я вывернул пробку, слил керосин в тарелку, и мы увидели, что керосина - кот наплакал. Павка обозлился на Симку: мол, не мог керосина достать. И нашел выход. Он незаметно подлез к "святому углу" деда, где стояла бутылка с лампадным маслом и стащил ее. Лампадное масло смешали с остатками керосина, залили в фонарь. И он сразу загорелся.
   Про берданку Павка сказал, что она стоит в сенях в полной готовности. А я тоже свое дело сделал: недалеко от родника нашел сухие стебли девятисилки и протоптал к ним дорожку от нашей ледяной горки. Про то, что рядом с девятисилкой валяются косточки от Лященковой собаки, я не сказал ни Павке, ни Симке. Сейчас не нужно, лучше потом.
   Павка натолкал в печку хвороста, мы расселись вокруг запылавшего поддувала и начали игру в ведьм на картах.
   Когда ходики на стенке показали половину двенадцатого, мы оделись. Симка стал зажигать у печки фонарь. Дед увидел, сказал:
   - Хату спалите.
   - В сарае корова мукнула, посмотреть надо, - придумал Павка.
   - Ври покруче, на том свете сковородку раскаленную лизать будешь...
   Мы вышли во двор. Морозило. В разноцветном кругу светила луна, и от нее все было синим. Синие хаты, синие заборы, синий снег, даже деревья казались синими. А тишина стояла такая, что в ушах звенело, хоть бы одна собака гавкнула. Лишь иногда в сарае вздыхала корова, думала про что-то свое.
   Я взял приготовленную с вечера лопатку. Павка - берданку, а Симка выкрутил посильней фитиль фонаря, и мы тронулись по узкой дорожке. У крайней хаты хутора, где жили Лященковы, Павка остановился и сказал:
   - Я первым пойду, у меня ружье.
   Мы пропустили его вперед.
   Возле нашей ледяной горки задержались. Постояли. послушали. Вроде бы ничего подозрительного - такая же тишина, как и на хуторе.
   Внизу чернели калиновые кусты, и от родника поднимался синий пар. Двенадцати  часов, по нашим подсчетам, еще не было, и спускаться в черную темень балки раньше времени не хотелось.
   - Прикрути фитиль, чтоб керосин не выгорал. Без фонаря видно... - прошептал Павка.
   Симка прикрутил фитиль. И тут вдруг до нас донесло вой. Волк выл далеко-далеко, в лесочке. Выл долго и протяжно. А когда замолчал, жуткую песню повторил второй. Этот выл немного ближе. Не знаю, как Симка и Павка, но мне страшно стало. По спине  будто мурашки поползли, а под шапкой шевельнулись волосы. Мы молча переглянулись, и Павка снял с плеча берданку. Из кармана он достал патрон, сунул его в ствол. Стало вроде бы не так страшно. Павка молодчина, знает, в какой момент заряжать ружье! Он нам дал понять, что трусить не стоит, что мы вооружены.
   После того, как второй волк замолчал, наступила тишина.
   - А на Казачьем недавно волки тетку растерзали, - совсем не к месту ляпнул Павка. - Говорят, ее сначала бандиты убили, а волки потом...
   Оттого, что он сказал, а может, и в самом деле, но нам показалось, будто кусты в балке у родника задвигались.
   - М-м-может, вернемся? - Это Симка сказал. Когда он пугался, то так начинал заикаться, что трудно было понять, о сем говорит.
   - Ветер от хутора. Учуют они нас, - прошептал Павка. - Придумал ты все про девятисилку...
   Мне стало обидно до слез. Ведь он сказал это не потому, что не верил, а потому, что забоялся. Хвастун несчастный!.. Вечером трепался: пусть только волк попадется, так трахну из берданки, враз глаза выскочат!.. Волки не страшные, вроде собак...
   Вспомнил я это, и зло взяло. Мне ведь тоже страшно, но я ж молчу.
   - Ну и сидите, - сказал я ребятам. Отпихнул Симку с дорожки и пошел один вниз, в балку.
   Как собирался управиться один, я в то время не думал. А еще я рассчитывал, что им станет стыдно. Павке, может, и нет. Но Симка должен помнить, как летом у них теленок ушел, и я полночи бродил по балке за компанию, пока не нашли.
   Мне очень хотелось обернуться, посмотреть, думают они идти или не думают. Но я спускался все ниже и ниже с таким видом, будто мне совершенно не страшно, будто я спокойно справлюсь без них.
   Обернулся я только тогда, когда услышал за собой скрип снега: Симка догонял с фонарем. А Павка, как стоял со своей берданкой на горке, так и остался там.
   Симка подбегает и говорит:
   - А П-п-павка не хочет...
   Я не отвечаю.
   - Ты не спеши... - набивается на разговор Симка. - А то я не успеваю.
   Он донашивал большущую мамкину обувку, поэтому ходить быстро не мог. Я пошел медленнее, а самого так и подмывает кинуться изо всех сил вниз, чтобы скорее добежать. Это как в холодную воду: лучше глаза зажмурить и сразу, чем постепенно залазить.
   От родника к девятисилке шла дорожка, которую я днем протоптал. Только свернули на нее, вдруг вопль нечеловеческий... Кругом свист пошел, и что-то темное шарахнулось вверх.
 

  

   - Ма-а! - завопил Симка и упал вместе с фонарем в сугроб.
   У меня внутри все оборвалось. Ноги подкосились, я так и сел на дорожку. А сердце колотится внутри, как сумасшедшее, вот-вот, кажется, выскочит. Мамка как-то рассказывала, что здесь водяной живет, потому родник и не замерзает даже в сильные морозы.
   Слышу вдруг: "Кар, кар!" Поднял голову - на вербу вороны садятся. И тут я вспомнил, что еще днем они, проклятущие, напугали меня. Морозно, вот и ночуют у самой воды, греются. Но днем вороны далеко от меня поднялись, а сейчас задремали в тепле, подпустили близко, а потом шарахнулись.
   Когда мы поняли, в чем дело, смешно стало, весь страх кончился. И про волков забыли. Идем себе спокойно, теперь, кажется, и море нам по колено. Фонарь бросили, его в сугробе загасило. Прошли немного и услышали от хутора стрельбу. Нет, это не Павка стрелял! Стрельбой из ружей наши хуторяне всегда отмечают первые минуты Нового года. Значит, полночь. Быстрей! И я что было мочи помчался по дорожке к полянке с девятисилкой. Кричу Симке:
   - Догоняй!
   В ушах ветер свистит, ветки больно бьют по лицу, а в голове одно: быстрей, уже Новый год...
   Вот и полянка... Остановился, смотрю, к какому стеблю подойти... И вдруг снова свой. Опять волки. И много. Хуторяне всполошили их стрельбой. Воют вовсю, и не поймешь, с какой стороны. Вой, кажется, отовсюду идет.
   "Бросить все и бежать!" - мелькнула мысль.
   А кто-то вроде бы со стороны подсказывает, что бежать нельзя, девятисилка, вот она, только копай, а убежишь, - и придется до следующего года ждать.
   Я дернул сухой стебель, он оборвался с треском, а корень в земле остался. Его так просто не вытащишь, толстый он. Снег лопаткой раскидал, копаю, шепчу Симке:
   - Подбирай...
   Хорошо, что земля мягкая, снег ее рано прикрыл, не успела промерзнуть. Один корень выдернул, второй, третий... И вдруг про заклинание вспомнил... Как же я копаю? Без заклинания эти корешки бессильны! Меня так и проняло холодом. Остановился. Как дурак, глазами хлопаю, хочу вспомнить и не могу. Забыл, хоть убей! А вой такой идет, что мороз по коже. Симка подбегает, спрашивает:
   - Ч-ч-ч...
   Я понял, отвечаю:
   - Заклинание забыл... - А самого чуть ли не слезы с досады душат. - Травка-девятисилка... травка-девятисилка... Дай силы, силки дай... А дальше?
   - К-к-к... как у...
   Обрадовался: правильно, как у Василки... Ковыряю землю и шепчу:
   - Травка-девятисилка, дай силки!..
   А Симка следом подбирает, торопит:
   - Х-х-хватит...
   Мне самому хочется побыстрей, но и корней нужно побольше выкопать. А впотьмах корешок не сразу подцепишь.
   Вижу, корни уже не вмещаются у Симки в руках. Взял у него половину, и помчались  вовсю обратно. Лопатку бросили, ну ее, завтра возьмем.
   Подбегаем к роднику... Темнеет что-то... Шевелится. Волк!..
   Оказалось, Павка. Не выдержал все-таки, спустился. Только поздно уже, раньше нужно было думать.
   - Не бойтесь... прикрою! - кричит. А сам побежал впереди нас.
   Наверху остановились, чтоб дух перевести. Стрельба на хуторе прекратилась, а волки завыли еще злей. Но теперь от ихнего воя нам было, как говорится, ни холодно, ни жарко.
   Павка говорит:
   - Давайте помогу. - И потянулся к Симке за корнями.
   Но тот, молодец, отказался:
   - Я с-сам...
   Правильно, пусть почувствует. Небось, думал, что мы без его берданки струсим.
   - Ну что вы, хлопцы... А? - Ему и сказать больше нечего.
   Уже когда подходили к его хате, он признался:
   - Ребя, у меня ж патроны стреляные... Смотрите. - И показал нам пустые гильзы. - Порох батько с собой в станицу забрал... Но я б не отступил... прикладом бы их лупил...
   Мы не стали слушать его. Оставили на перекрестке дорожек и пошли спать к Симке. По дороге решили ни за что больше не разговаривать с ним. Какой он нам друг после этого? Наврал да еще вдобавок струсил...
 
  Но получилось иначе.
   На другой день мы сами пришли к нему.    Ведь мы с Симкой неграмотные, а кто напишет письмо к посылке? Батько?.. Так он же вчера смеялся надо мною. Втягивать посторонних мы не захотели, пусть это будет нашей тайной, конечно, до тех пор, пока от Ленина письмо не придет. Вот тогда я батьке и поднесу его. А в том, что Ленин выздоровеет и напишет нам, я был уверен.
   Увидал нас Павка, обрадовался:
   - Я так и знал, что придете. Мы ж друзья...
   Симка перебил его:
   - Письмо к посылке надо писать.
   - Что вы, хлопцы!.. - испугался Павка. - Я ж самоучка, а тут по всем правилам нужно.
   Мы подумали: может, и в самом деле?
   - Хотите, я деда попрошу? Он с такими завитушками напишет, что ахнете.
   Ну вот, деда еще не хватало.
   - Пиши как можешь, - сказал я. -  А внизу приписку сделаем: мол, самоучки мы.
   Павке мысль понравилась. Симке тоже. Павка подставил табуретку и сверху, с буфета, достал пузырек с чернилами и бумагу. Ручка у него была ненастоящая - обыкновенная камышинка, к которой нитками привязано перо. Но это еще ничего. Мне бумага не понравилась. Все-таки пишем не кому-нибудь, а бумага серая. Симке она, видно, тоже не приглянулась.
   - Найди получше... Чего жадничаешь?
   Оказалось, что лучшая бумага есть у деда, но он ее под замком держит, не даст.
   - Ладно, - сказал я. - Мы и про бумагу сделаем приписку.
   Павка опробовал перышко. Хоть и со скрипом, но писало. Буквы выходили из-под него красные и на наших глазах чернели.
   - Из бузины, - объяснил про чернила Павка.
   - А пока до Москвы дойдут, не исчезнут?
   Симка высказался вполне серьезно, а Павка обиделся:
   - Придираешься! - И на меня посмотрел: - Что писать?
   - Писать?.. Я до этого момента как-то даже не думал, о чем мы станем писать. А когда представил, что очень скоро этот листок будет держать в руках сам Ленин, не по себе стало.
   - Ладно... - Откашлялся я неуверенно. - Начинай так... "Здравствуйте, дорогой...товарищ... вождь мировых трудящихся, мировых пролетариев и мирового казачества, уважаемый товарищ Ленин!.."
   Сказал, и даже удивление взяло, как это у меня лихо получилось! Может, оно и дольше бы так складно шло, но тут Павка сказал:
   - Какой он тебе товарищ?.. Дедушка он для нас. А что такое "пролетариев"?
   - Ну... "пролетариев"... - Это я на митинге слышал, когда в станице с батькой был. - Пролетарии значит народы.
   - Зачем повторять, есть же "трудящиеся", и хватит.
   Я обозлился: подумаешь, грамотей! Подкапываться всякий сможет, а вот попробуй корень добыть ночью.
   Павка и сам понял, что после вчерашнего ему много говорить не следует, склонился над листком и стал выводить буквы. Когда он отрывал руку от бумаги, я заметил, что она дрожит. Может, поэтому первое слово получилось неровным - буквы в нем торчали, как в плохом плетне колья: вкривь и вкось.
   Пока Павка писал второе слово, буквы в первом почернели. А после четырех слов он вытер пот со лба и сказал:
   - Давайте обратимся просто по имени и отчеству, без всяких мировых. Так всегда письма пишут...
   Хотя Павка и сейчас подкапывался, мне его предложение понравилось. Но все же, может, это неправильно? Я сказал:
   - А ты слышал, как в газете читали? Значит, и ты пиши: здравствуйте, товарищ Ленин...
   - Опять "товарищ"... - возразил Павка. - Не товарищ он нам, а дедушка. Так и писать надо: здравствуйте, дедушка Ленин... - И на новом листе Павка стал писать по-новому.
   Когда он закончил, я продиктовал дальше:
   - ...Пишут вам жители хутора Черный Ерик: Семен Симоненко, Павел Колыч да Григорий Мирошник...
   На этом месте Павка снова возразил. Симка, тот ничего, помалкивает, а Павка так и лезет показать свою грамотность.
   - Разве мы жители?
   - А кто ж еще?
   - Не знаю... Но раз пишем "здравствуйте, дедушка", то нужно: "пишут вам внуки..."
   - Нехорошо как-то, - ответил Симка. - Прочитает и подумает, что в родичи набиваемся.
   - Дурак! - сказал я Симке. А иначе что ж ему еще сказать: если б Ленин был для нас посторонним, то мы б с посылкой не придумывали...
   - Правильно, - говорю я Павке. - Так пиши.
   И он стал скрипеть своим пером дальше. А дальше у нас получилось так: "...Высылаем вам девятисилку от Вашей болезни. Раз Вы не можете приехать к нам на излечение, то высылаем. Выпьете, и сил сразу вдевятеро прибавится. Только корни сначала нужно порубить помельче, отварить и потом уже пить всякий раз перед кушаньем..."
   Павка с Симкой хотели еще пожаловаться, что на хуторе нет школы, а до станицы идти восемь километров. Только я им не дал писать и пристыдил. В самом деле, больному человеку покой нужен, а они лезут. Вот выздоровеет, потом и напишем.
   Письмо мы уложили в ящичек поверх девятисилки, чтобы сразу прочитали, как только откроют. Ящичек забили, а сверху крупными буквами на всю крышку написали: "ДЕДУШКЕ ЛЕНИНУ В МОСКВУ".
   В станицу, где находилась почта, мы смогли выбраться только через четыре дня.  Четыре дня подряд мела метель. А пятый выдался солнечный и с небольшим морозцем.
 
 

Мамкам своим мы сказали, что идем на санках кататься и дома будем только к обеду.
   Туго бы нам пришлось, если б не санный след, который оставил какой-то хуторянин, спешивший с утра в станицу. По следу мы быстро продвигались вперед. Санки, которые взяли просто так, для отвода глаз, спрятали в кустах недалеко от хутора.
   Дорога стала еще лучше, когда санный след нашего хуторянина сомкнулся с дорогой от хутора Казачьего.
   С полпути прошли. Смотрим, сани догоняют, в станицу из Казачьего спешат. В санях один дядько сидит да два огромных мешка с чем-то белеют.
   - Дядько, подвезите! - в один голос закричали мы.
   Дядько остановил. Говорит:
   - Чепляйтесь, кучей не так боязно.
   И, когда сани тронулись, спрашивает:
   - По какому делу в станицу?
   Мы ответили, мол, посылку едем отправлять Ленину.
   - Брешете, - не поверил дядько.
   Посылка была как раз у Павки под полой пальто. Он достал ее, показал дядьке крышку. Дядько, видно, грамотный попался. Прочитал. И вдруг лошадей останавливает:
   - Слезайте!
   - Почему?.. - Мы удивились. Тут как раз лесок начинается, в котором тетку с Казачьего убили. Перевез бы и потом уж ссаживал. Сам же говорил, что компанией не так боязно.
   А он свое: слезайте, и никаких гвоздей!
   - Я не полезу из-за вас в петлю.
   Мы спрыгнули с саней. А дядько стрельнул кнутом и помчался.
   Не успел он в лесок въехать, как наперерез из кустов выезжают двое верховых.
Останавливают сани. Смотрим, наш дядько руки под ружьями поднял, лопочет что-то и на нас показывает.
   Павка раньше всех сообразил. Шепчет Симке, который нес сейчас посылку:
   - Кидай в сугроб.
   Симка незаметно бросил. И так удачно получилось, что она совсем  утопла в снегу, не видно.
   - Не останавливайтесь. Идем, как шли... - опять шепчет Павка. И мы продолжаем приближаться к верховым.
   А они вдруг отстают от дядьки - и  к нам. Я сразу, после Павки, конечно, понял, с кем мы дело имеем. По правде сказать, струсил. И опять же любопытство разбирает, поглядеть хочется, какие они, зеленые бандиты. Так и думал, что они на лицо зеленые.
   Подъехали - оказалось, обыкновенные, только небритые. Один на сером, другой на красном коне. Тот, что на красном, кричит:
   - Мослы вверх!
   Мы подняли руки вверх.
   - Давай посылку! - говорит он.
   Павка первым нашелся. Удивился понарошку:
   - Какая посылка?
   Тогда тот, что на сером, говорит:
   - Ты, сопляк, не шуткуй. - И слезает с коня. Подходит и начинает быстро ощупывать Павку.
   Павка заплакал. Понарошку, конечно.
   - Дядечка, родненький, отпустите нас домой...
   Мы с Симкой тоже, как могли, поддержали его.
   Тогда бандит говорит дружку, который на красном сидел:
   - Тащи сюда мужика. Про какую он посылку треплется?
   Обернулись они, смотрят, а дядьки и след простыл, только далеко-далеко впереди снег крутится. Умчался он и мешков не пожалел - сбросил, чтоб легче было тикать.
   - Обманул, гад! - выругался тот, что на красном коне. - Уходим, а то сейчас из станицы гости примчатся...
   - У-у-у, недоноски! - прохрипел бандит и плетью огрел Павку.
   Мне тоже по щеке досталось. Бандит вскочил на серого, и они подъехали к мешкам. Там спешились, погрузили один мешок на красного поперек седла. Второй мешок не тронули: не под силу. Быстро погнали коней в глубь лесочка.
   Мы вздохнули: легко отделались. Нам-то с Павкой немножко досталось, а Симке совсем ничего. Постояли, обождали, пока хруст в лесу совсем затих. И я пошел к сугробу, в котором посылка лежала. Только отошел, как вдруг Симка говорит:
   - Нехай л-л-лежит до завтра.
   - Одурел... Корни промерзнут, - отвечаю ему.
   - В-в-вдруг у них наблюдатель сидит?
   Хорошо, что меня Павка поддержал:
   - Какой наблюдатель, они насовсем удрали. А посылку надо быстрей отправлять.
   Вытащил я посылку из сугроба, отряхнул с нее снег, и пошли мы дальше.
   ...У станичной околицы нам встретился разъезд на конях: человек двадцать дядек в шлемах. Молодые все, краснолицые. А позади ехал тот дядько на санках.    Заметил нас и сделал вид, что не узнал, - отвернулся.
   Почта помещалась в бывшем атаманском доме. В этом же доме была торговая лавка и клуб. Кинулись мы в дверь - закрыто. Оказалось, что почтарь уехал к поезду - сдавать почту - и когда вернется, неизвестно. Может, сегодня совсем не приедет. Мы растерялись, не знаем, что делать. Если задержимся здесь, дома шум поднимется.  Старенький сторож, когда узнал, что мы аж из Черного Ерика, посоветовал:
   - Вы на дом к нему сходите, может, жинка дома. Она часто заместо него пошту принимает.
   Нашли хату почтаря. Жена его и в самом деле дома была. Только она заявила:
  - Не положено без хозяина принимать, да и ключей у меня нет. - И повернулась от калитки к дому.
   Я за нею:
   - Тетечка, - говорю, - мы ж из Черного Ерика!
   А она даже не обернулась.
   - Бланков квитанционных нема у меня, а без квитанции никак нельзя.
   Тут Павка с Симкой на помощь пришли. Объясняют, что квитанция нам не нужна, мы и так поверим. А тетка свое: не приму - и все. Но когда Павка заявил, что не принять лекарство для Ленина она не имеет права, тетка остановилась. Вернулась, прочитала адрес на крышечке ящика.
   - Адрес неправильно указан. В Горках он сейчас.
   - Так мы переправим! - закричали мы.
   Тетка заколебалась:
   - Это от коллектива?
   - От коллектива, - говорим, хотя и не имеем понятия, что такое "коллектив".
   И почтарка сдалась:
   - Сейчас поросят накормлю и сходим.
   На почте она смочила крышку ящичка водой, соскребла наши буквы и написала, как оно должно быть, - на Горки.
   - А кто отправитель?
   Что такое "отправитель", мы тоже не знали.
   - Ну, кто посылку отправляет?
   Мы удивились:
   - Мы, конечно, кто же еще...
   - Всех троих писать?
   - Всех.
   И на ящичке тетка вывела наши имена: Сима Симоненко, Павка Колыч, Гриша Мирошник. Строчки у нее получились ровненькие, прямо по шнурку. Не то, что у Павки было.
   Ящичек тетка поставила на весы, уравновесила их гирьками, прикинула что-то на счетах.
   - Давайте грОши.
   Мы очумели: какие грОши?!
   - За пересылку, - говорит тетка и выправляет квитанцию.
   - А у нас нет, - просто сказал Павка.
   Тетка сначала не поверила. А потом закричала:
   - Так что ж вы дурью мучаетесь?! - И выставила посылку обратно на прилавок.
   - Так это ж не кому-нибудь... - пробую ей объяснить.
   А она и слушать не хочет:
   - Ты это брось, ты меня на пушку не бери: тариф есть тариф.
   Я решил, что Тарифом ее мужа звать, настоящего почтаря:
   - Тариф бы обязательно принял!
   Тут тетку совсем понесло:
   - Марш из помещения!
   Симка не выдержал, заревел вовсю, как маленький. Мы с Павкой тоже еле сдерживались. Говорим ей:
   - Мы вам летом яблоками отдадим...
   - Ха! - И тетка стала надвигаться на нас из-за прилавка. - У меня своих девать некуда...
   Тут в конторку зашел старенький сторож.
   - Грабеж чинится? - улыбнулся он.
   А нам совсем не до смеха. Плачем.
   - Вона молодцы посылку сдают, а грОши от коллектива утеряли, - объясняет ему тетка. - А может, и проели.
   Сторож снова смеется:
   - А я думал, покушение на почтового курьера... Значит, проели денежку на конфетах?
   - У нас совсем не было денег, - отвечает Симка.
   Сторож не поверил.
   - Брешете... Без денежки мамка на пошту не погонит.
   - Мы сами, без мамок отправляем, - отвечаю я ему и показываю обратный адрес на ящичке.
   Сторож прижмурился. Потом вытащил очки с проволочными оглоблями, прочел адрес полностью и говорит почтарке:
   - Как же это, Васильевна-свет-голубушка?.. Непорядок, посылка, вишь кому?
   - Лекарство здесь, - объяснил я.
   - А не платить за посылку порядок?
   - М-да... - Сторож пожевал задумчиво губами. - А у меня, хлопчики, тоже денежки нема. Может, свет-Васильевна, примешь на слово? А с жалованья я рассчитаюсь.
   Тетке неохота сразу сдаваться.  Говорит сторожу:
   - А не врешь?
   - Вот те крест. - И дедушка перекрестился. - Ей-богу...
   - Ей-богу, - передразнила тетка. - Кто ему сейчас верит?
   - Ну, тогда честное большевицкое... А потом, я ж никуда не денусь, Васильевна-голубушка.
   Тетка, видно, и сама сообразила, что дедушка не убежит с ее деньгами, что обязательно рассчитается из жалованья. Поэтому сдалась:
   - Давайте.
   И наша посылка снова перекочевала через прилавок к тетке. Вместо посылки она выдала нам квитанцию, где расписалась в получении от нас груза.
   - Теть Васильевна, а когда она отправится? - напоследок спросил я.
   - Как только партия наберется, - ответила тетка.
   Я глянул за прилавок и увидел, что наша посылка там одна-единственная. Спрашиваю:
   - А остальные где из партии?
   Тетка все еще дулась, поэтому за нее ответил дедушка. Он сказал, что партию, которую за две недели собрали, повезли к поезду.
   - Значит, наша пойдет только через две недели? Давайте обратно! - кричу я почтарке.
   - Сумасшедший?.. - Она и на самом деле испугалась немножко.
   Отвечаю:
   - Ленин болеет, а вы две недели держать будете... Мы сразу на станцию отнесем.
   - Не успеете, - говорит тетка. - До станции две версты, а поезд вот-вот подойдет.
   Но посылку подала. Я схватил ящичек и к дверям. Думаю про себя: успеем - хорошо, не успеем - обратно сдадим.
   - Бланок возьмите к посылке! - крикнула нам вслед тетка. - А то не примут!
   Симка вернулся, взял. А мы с Павкой уже со всех ног по дороге к станции. Бежим: я впереди, Павка за мной, от собак отбиваемся. Последним Симка бежит с бланком.
   Станичники останавливаются, смотрят на нас:
   - Кого убили?
   А мы не отвечаем. На бег духу еле-еле хватает, куда тут разговаривать с ними. Бегу, чувствую, как ноги подкашиваться начинают. Ведь мы ж с хутора восемь километров прошли. Перед глазами все начинает прыгать. Останавливаюсь, говорю Павке:
   - Посижу... а ты беги...
   У него силы еще оставались, он же просто так бежал, а я с грузом. Павка подхватил посылку - и дальше. Станичная пацанва подбежала, спрашивает:
   - Куда?
   А я слова в ответ не могу сказать, в горло будто кто рукой вцепился.
   - Украли что-то и тикают... - Решают они меж собой. - Вишь, не нашенские, беспризорные...
   - Дурак, - через силу говорю. - С посылкой не успеваем, а там лекарство...
   - Сразу б сказал, - рыкнул самый высокий, наверно, ихний заводила. - Ребя, айда!..
   Они кинулись следом за Павкой. Вижу, догоняют, берут посылку, а у Симки бланк и несутся вовсю дальше, к станции. Куда шибче нас! Но мы ж приустали, а у них силы совсем свежие.
   Слышу вдруг гудок паровозный. Только никак понять не могу, то ли поезд подходит, то ли отправляется. Если отправляется, не успеют хлопцы. Идем потихоньку к станции, воздух глотаем и молчим. Говорить не про что, об одном и том же думаем: успеют или не успеют?
   Не помню, сколько времени прошло, только смотрю, бежит пацанва от станции нам навстречу. И еще издали кричат:
   - Успели, успели!
   Подбежали. И каждый по-своему рассказывает, как передавали посылку в почтовый вагон уже на ходу поезда, отправлялся он.
   - А не брешете? - усомнился Симка.
   Они обиделись:
   - Можете у дядьки Жорки спросить
   На одноконных санках подъехал дядько Жорка - почтальон станичный. Попридержал лошадь, спрашивает у станичных:
   - Эти?
   - Эти, - отвечают ему.
   Дядько Жорка пристально осмотрел нас с головы до ног и говорит:
   - Сразу видно черноериковских, казачье! Квиток имеете?
   Я показал ему квитанцию, которую взамен посылки выдала нам почтарка. Он взял, проверил, правильно ли все записано. Вернул.
   - Закон. Но-о, Маруська! - И поехал своей дорогой.
   А мы стали благодарить станичных. В ответ длинный заводила махнул рукой:
   - Бросьте вы со своей спасибой. Рази мы не понимаем?.. Слава богу, не маленькие...
   На том мы с ними и расстались.
   ...А вскоре к нам в Черный Ерик приехал дядя Костя. Он приехал провести траурный митинг.
   Ленин умер.
   На митинге многие хуторяне плакали. Я тоже плакал и на митинге и дома. Дядя Костя вытер мне слезы своей крепкой ладонью и сказал:
   - Хватит, Григор. Теперь нужно исполнять то, что он не успел, вот и получится так, что живет он. Понял?..
   Я все равно плакал
 

                                                                                                     
Конец

1960-е


Скачать бесплатно рассказ "Посылка" в электронной версии в формате  PDF: