Свет солнечный. Сказ
Я бы определила жанр этого рассказа как сказ, так плавно, напевно протекает повествование, где правдивость и сказочность искусно переплетаются. Рассказ в журнале "Уральский следопыт" представлен в рубрике "Фантастика". Но читая, не сразу поймёшь, в чём же заключается фантазия.
Главный герой - кузнец-стеклодув с его думами о жизни, о правде. Он упорно шёл к своей мечте и "болел" своим делом... Написано потрясающе притягательно. Как-будто, в сопровождении вечерней зимней деревенской тишины, бабушка сказку рассказывает.
Свет солнечный
Анатолий Карташкин
Рис. Л.Баранов
1980-е
1980-е
Чего испугался-то? Сиди, не бойся, филин это. Рано ещё, не время. Я скажу когда.
Ты про ольмень-цвет от кого узнал? От Вовки? Я думал - от Алексея Борисовича... А Вовка, как он там? Ну? Неуж до выставки допустили? Гляди, названье какое изобрёл - "
Свет солнечный", великое название... Чего ж мне-то, хитрованец, ни строчки? Картину его выставили, а он - молчок. Первая... Мало что первая, отец ведь.
Брось-ка ещё хворосту. Вон оттуда. Люблю, когда полыхает.
Ох, и микробы же эти искры! Вьются, мельтешат - ну ведь комары комарами, а как взгляд удерживают - не оторвёшься, звёзд не надо. Думаю, в движении вся их завлекательность, в нём всё дело, в нём. Ишь, потрескивает...
Вовка-то у меня, браток, не от Алёны. От первой жены, от Натальи. В город она сбежала, с уполномоченным. Вовке и четырёх не было.
Загулял я тогда. В кузнице под вечер напьюсь да в лес, в чащобу. Потом на луга выхожу, останавливаюсь - тишина, звёзды. Песни едва-едва доносятся, откуда - не понять. Натальин голос чудится. Стою, слушаю, а внутри рвётся всё. Время подойдет, звёзды падать начинают, от земли холод восходит, тут я и вспоминаю - Вовка-то дома один. Очнусь, дух переведу - и в обратный путь. Прихожу, а там Алёна сидит. Вовке сказки рассказывает и своего Серёжку качает.
Глянь-ка там - картошка не испеклась ещё? Выкати её, выкати. И попробуй. Осторожно... Ешь сам, я не хочу.
У Алёны-то тоже жизнь искос дала. Морячок один заезжал к ней, с загранплавания. Заезжал, гудел, а после - бац! - письмо. Так, мол, и так, Алёна Никитична, большое к вам извинение. Скоро приехать не смогу ввиду большой дальности пути к вам... И баста. Моя-то попозже ушла, когда Алёниному Серёжке полгода уже было. Ну, дальше что? Дальше у нас с Алёной ещё трое народилось, два парня и Настюшка. Ты их видел.
Не спишь ещё? Гляжу, задумался... Так и зажили. Помню, под Новый год я в Москву наладился. Гостинцы там, обновы. Я в Москве, вообще не впервой, а тут стеклянный магазин увидел. Дай, думаю, зайду. И зашёл. И - встал. Чудеса, я аж обмер! От стены блеск идет, будто перезвоны престольные, с прилавков - сверканье. Вазы стеклянные стоят, а на них - рубиновые вишенки и листочки ярко-зеленые. Лучи играют. По бокам графинов изогнутые колокольчики распускаются да незабудки. Сам насквозь светлеешь. Бокалы - стекло длинное, прозрачное, чисто вода родниковая, и отблески, а по борту иней морозный пущен...
Взыгрался я, накупил сокровищ этих стеклянных, иду, радуюсь. Снежок поскрипывает, солнце в глаза ярчит, воздух в небо тянется. Настроение майское. А вот не подумал, голова оглашенная, сколько ещё до дому добираться. Ну, и привёз - одни черепки разноцветные. Наталья бы мне баню за это с наждаком устроила, а Алёна...
- Ничего, - говорит, - проживём без ваз. Как жили, так и будем.
И всё. И ни слова. И пошла во двор - корову доить. Меня, понимаешь, даже досада заела. Старался, как-никак, издалека вёз. Хоть бы что-нибудь отметила. Вот Наталья непременно бы ситуацию охарактеризовала, ни за что б не спустила... Я - за Алёной.
- А вообще-то - как? - спрашиваю. - Покупать-то стоило, аль нет?
- Чего ж, - отвечает, - не стоило? Ты их лучше в чемодане б вёз, и не побились бы, а рюкзак - что...
Ну, и ладно. Зато детишкам радость. Осколки враз расхватали - на солнце смотреть. И хохочут.
Ну-к, это... Тихо! Слушай. Лес гудеть начинает. Слышишь? Мудрость его глубинная поднимается. Ночного леса не бойся. Пугливый глаз много увидит. Слышишь - ти-ихо нарастает... Погоди посиди пока, я гляну...
Как ты тут? Не дрожишь? Дальше? Сейчас примощусь только... Назавтра с утра встал, постелил на стол скатерть и сел газеты столичные читать. Беру "Советскую Россию", четвертую страницу оборачиваю - батюшки! Фотография - мои вазы да бокалы. И огромная статься про стеклодувов, про город их, Гусь-Хрустальный, что между Владимиром и Муромом.
Прочел я. Потом встал и во двор вышел.
Морозец. Снег блестит. Солнце лучами покалывает. Вот так-так, думаю, значит, их любой-каждый выдумать может, - и душа во мне разрастается.
По весне поехал я в Гусь-Хрустальный.
Оробел сперва. Два дня подойти к заводу не мог. Машины - где мне, думаю, деревенщине! Уж уезжать хотел. Да повезло - познакомился с рабочим одним, Иваном Веригиным. Большой мастер стекла, высшей квалификации. Рассказал мне про Ломоносова нашего, как тот двадцать тысяч оттенков цвета получил.
- Вот - говорит, - где работа была. А тебе - что? Начни да не бросай - вот и весь секрет производства. Рецепты есть, инструмент какой дам. Выдувай на здоровье, раз зацепило. Всё лучше, чем стопка-то.
Вернулся я домой, и за дело. Поташ, соду из Москвы захватил. Песок, глина - под ногами, нагибаться не ленись. Огонь - в кузнице, трубку Иван Веригин подарил. Хорошо первый пузырь помню. Почти в ладонях его выпестовал, солнышко это крохотное. Жаркий такой, светящийся. Вся деревня сбежалась. А передохнуть нельзя - назад воздуха раскаленного глотнёшь.
фёдор, сосед мой, встрял ни к чему, советовать начал - ты так, ты этак. Я-то, дурак, пальцем трубку пережал да горланул на него. Вот пузырь кривой и получился - разве сразу два дела сделаешь?
Книги у меня завелись. Кто куда едет, уж знает - мне книги по стеклу. Вот, к примеру, первая бусина из искусственного стекла когда была сделана? Неважно, что ты по живописи, когда? В Древнем Египте, почти пять с половиной тысяч лет тому назад, вон когда ещё. Небось не знал?.. Про знаменитое венецианское вычитал, про филигрань ихнюю. О гусевском хоустале, конечно. О русской алмазной резьбе. Постигать начал премудрости.
Правда, стекло у меня пока шло простое. Чистое, без мошки, но простое. А хотелось цветного, как на фотографиях.
Тут, видишь ли, милок, закавыка - для цветности добавки требуются. Скажем, свинцовая окись или там цинковая. Или даже бариевая. Чехи, к примеру, окислы натрия используют - от этого стекломасса разжижается, не такой вязкой становится. А в нашем райцентре откуда тебе окислы? Про них и не слыхал никто. Думал я в Москву махануть, да всё недосуг - то корова телилась, то Сережка болел. И вдруг - Вовка:
- Ты, - говорит, - батя, чего всё одним и тем же песком садишь? Попробовал бы разные. Глянь вон, какой суглинок под ольмень-цветом особенный.
Послушался я его. И не зря. Хотя цветности, сразу скажу, не получилось, но открылось другое интересное дело.
Вон, гляди! Звезда покатилась. Ишь, чиркнула. Скоро, значит, и ольмень-цвет раскроется... Лес-то? А что лес? Ворчун он старый, вот и гудит. Гудит...
Знаешь, об чём я сейчас вдруг подумал? О жизни своей. Об Алёне. Это ведь как бывает - сидишь, в мозгах что-то тлеет, а всё незаметно, потом - р-раз - как полыхнет, и глаза откроются. Понимаешь, ведь если б не Алёна, не сдюжить бы мне этот воз. Ну, я про стекло. Была б со мной Наталья - ничего бы не получилось, запрягла бы меня под каблук, такого бы стекла мне показала, шёлковый бы стал. А на Алёне - и дом, и огород, и ни разу худого слова не слышал. Вот и суди, кто больше сделал - я или она. Благодарен я ей ужасно. Очень благодарен. У тебя-то есть жена? А, ну ищи, ищи...
Короче, полюбил я это дело огненное. Стоишь в кузнице, жар прямо бетонный, по стенам сполохи гуляют, чистый змей-горыныч. Зато сделаешь - такая красоверть со всех сторон!
Выдул я раз сосуд, Фёдор для тестя просил, выхожу, потный, колени дрожат. Тут Вовка подкатывается:
- Что скажешь, батя? - и листок бумаги мне суёт. Хотел я гукнуть на него - чего, мол, другого времени не нашел? А у него там солнце золотое нарисовано. И сияет, даже вроде дымок над листом вьется. Сдержался я, только кашлянул.
- Где краски такие добыл? - спрашиваю.
- А вот, - отвечает. Ставит на пенёк графин, что с собой принёс, кунает туда кисть и второе солнце рядом рисует, ещё ярче прежнего. Вижу, графин - мой, кажись, даже вчерашнего изготовления. Хватаю его и над пнём переворачиваю. А ничего не выливается, даже не капает. Я держу, жду, а Вовка расхохотался:
- Нету краски, - говорит, - нету, батя! Свет солнечный рисует! Графин же на солнце стоит, понял?
- Погоди, - отвечаю, - суглинок из-под ольмень-цвета к нему, что ль добавляли?
- К нему, - кивает, - к нему.
Вот дела какие. Тут, чувствую, ветерок подул. Деревья зашумели, прохладно стало. А у меня из-под души улыбка всплывать стала. Вот это да, думаю, вот те и свет солнечный!
Скоро в Москву собрался. За окислами. Еду и в голове перебираю - что ж это за ферменты такие на стекло повлияли? Только разве без образования специального решануть такую проблему? Тут сперва мыслей подсобрать надо. Может, думаю, московские учёные чего скажут?
А ну стой... Ещё две звезды вниз пошли. Ага, и гул лесной меньше стал. Теперь жди. Ещё три... Четвёртая... Ух, ты, какой водопад сыпанул! Давно салюта такого не видал. Идёт и идёт, откуда что берётся... Сейчас должен ольмень-цвет откликнуться...
Гляди! Вот он, ольмень-цвет!
Ишь, светится. И ночи не боится. Необычный свет, потаённый, изнутри идёт, будто рассказывает что-то. Деликатный...
Ну вот, всё. Закрылся ольмень-цвет. Поглядел - хорошо, теперь до следующего раза. Днём-то его искать - только зря время тратить. Вон и лес опять загудел. Садись обратно к огню, дальше ночь пережидать будем.
Ну, Чего молчишь-то? Как тебе ольмень-цвет? Ничего? И всё? Ты, вообще-то, из него - что, картину рисовать будешь?.. Ладно, сиди, я за хворостом схожу...
Вот. До утра хватит.
В Москве? Чего в Москве? А, про учёных... Ну, дали мне в справочном киоске адрес, я добрался, разыскал институт. Поначалу поплутал порядком, пока, наконец, на Алексея Борисовича попал. Он рассказчивый оказался, очень объяснительный, целой лекцией меня просветил. Я только сижу да записываю. До сих пор слова помню - "инверсные свойства фильтрующих способностей", "генерация фотонов", "нелинейное индуцирующее поглощение"... Мать честная, сколько слов умных на белом свете! Наверняка больше, чем глупых.
Потом уж он сюда приезжал - на графин взглянуть. А я уж таких восемь штук надул, мне Серёжка помогать начал, да и Настюшка просила для рисования. Он говорит:
- Мы массовый выпуск такого стекла наладим. - И графин подарить попросил. Я говорю:
- Кокнешь ненароком в дороге. Обожди массового выпуска.
Он вздыхает:
- Э, у нас от идеи до реализации лет пять проходит, не меньше. Ждать-то сколько... А я в свободное время порисовать люблю.
Подарил я ему графин. Он и уехал.
Потом письма были. Мно-ого. Я целый архив собрал. Писали, что послана заявка, что собираются включить в план, потом - что временно отложено, потом - что направили повторный запрос... И пошла канцелярия. Знаешь, я иногда думаю - неужто есть такие мужики, которые на одной переписке и содержатся? ЧуднО...
Тем временем у меня, милок, дело-то шло. Часто вспоминал наказ Ивана Веригина - начал да не бросай, вот и весь секрет производства. Заполонили меня стеклянные дела. И однажды словно прозрение нашло. Почему бы, думаю, ольмень-цвет в расплав не кинуть? Где раньше такая мысль гуляла, не знаю.
А тут Вовка на чердак полез и лестницей окно высадил. Я оконных стёкол никогда не вытягивал, но раз оказия, решил попробовать. Получилось. Неровное, правда, разнотолстое, но вполне пригодное для чердака. С растворённым ольмень-цветом. За это стекло мне награду после дали.
Ну, вот, а летом Алексей Борисович приезжает. На дворе солнце печёт, птицы надрываются, а он хмурливый какой-то и в шляпе.
- Никак случилось чего? - спрашиваю. Он кивает и сразу бухает:
- Отказали тебе, Денис, - на пень садится и в землю смотрит. - Решение принято.
- Как же так? - говорю, хотя в момент всё понял и объяснять не надо.
- Суглинок этот, - отвечает, - в других областях ищут, да пока нету. Стало быть, запасы его ограничены. Это раз. Потом - графины у нас производятся? Производятся. А краски? Тоже производятся. Для чего же их в один гибрид объединять, а? Вот и всё. Я извиниться перед тобой приехал.
Жалко мне его стало. Помолчали мы. Наконец говорю:
- Ты, Алексей Борисович, до завтра побудешь или как?
- Побуду, - кивает.
- Тогда, - говорю, - пошли.
И на чердак его повёл. А там у меня медный таз наполовину солнечным светом налит. Луч-то солнечный, что из окна идет, прямо в таз упирается. На чердаке яркость - углы зажмуриваются.
Алексей Борисович даже руку от света поднял.
- Это что же? - бормочет. - Эффект внутренних переотражений?
- Нет, - отвечаю, - не эффект это. А вот что... Давай-ка его вниз снесём, он тяжёлый.
Вынесли мы таз к огороду, там я его один перехватил, взял крепко, пристроил на боку. Алексей Борисович стоит и молчит. Смотрит.
Я горсть света из таза зачерпнул и на огород размашисто бросил. Зёрнышки яркие на землю упали. Лежат и светятся, будто капельки. Я ещё шагнул - ещё горсть. Ещё шаг - ещё. И так - по всему огороду. Шагаю и бросаю.
- И что будет? - Алексей Борисович как был в шляпе, так и взопрел.
Вытряхнул я остатки и говорю:
- Всё. Идём, поешь. проголодался, поди?
Наутро проснулся он, поднялся - и бегом к огороду, смотреть. А там за одну ночь колосья поднялись. Тяжёлые колосья пшеницы спелой. Все ладные, высокие да золотые - дети прекрасные матушки-земли нашей да яркого света солнечного!..
_____________________
