"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Кумир двенадцатого года

Повесть о жизни и ратных подвигах героя Отечественной войны 1812 года Дениса Давыдова.

  Александр Барков                                                                                  

  Рис. М.Петрова



   Встреча с Суворовым

   Денис Давыдов родился в Москве 27 июля 1784 года. До семи лет он прожил в столице, в старинном дворянском особняке на Пречистенке. В 1791 году отец Дениса, полковник Василий Денисович,  был назначен командиром Полтавского легкоконного полка. Семья Давыдовых покинула Москву и переехала в Полтавскую губернию. Денис не раз слышал из уст отца загадочные и таинственные слова : "Днепровские кручи... к брегам могучего Днепра..."
   И вот тихая и покойная ширь Днепра. Вдоль берегов - заросли ивняка. Выше, на холмах, на косогорах - крохотные хатки под соломенными крышами. Ветер покачивает ветви деревьев, поднимает в небо стаи белых лепестков вишни, видно, потому и зовется в здешних местах "вишнивый". Лепестки опускаются на зеркальную гладь  воды, на дорогу, на крышу большого деревянного дома, где недавно поселились Давыдовы. Дом этот возвели на скорую руку во время путешествия Екатерины II, которая останавливалась в здешних местах несколько лет назад проездом в Крым.
   С виду дом важный и пышный, однако зимой и осенью в нем холодно и неуютно. Полковник Василий Денисович Давыдов прозвал его за это театром. Но его сыну Денису дом-театр нравится: в нем легко прятаться от взрослых, играть в разбойников, скакать и бегать сломя голову. Нравится и маленькое, затерянное в цветущих фруктовых садах украинское село Грушевка, где располагался в ту пору военный лагерь отца.
   Отец Дениса, человек военный, должен был по роду службы переезжать с места на место. Вместе с ним отправлялась в дорогу и вся семья. Правда, мать Елена Евдокимовна порой печалилась от столь беспокойной жизни, но Денису по душе было частое кочевье. Сколько вокруг необычного: огни солдатских биваков, зов труб, быстрые марши...
   А недавно пришло потрясающее известие: командующим войсками Екатеринославского корпуса   назначается генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов. Новость эту полтавцы встретили с радостью. Полковник Давыдов приосанился и сказал: "Велика честь!"
   Василий Денисович и сыновей своих старался воспитать в "суворовском духе": спали они на жесткой постели, вставали с первыми петухами, обливались до пояса холодной водой.
   В те годы дворяне приглашали для воспитания детей иностранцев. Следуя моде, Елена Евдокимовна тоже взяла в дом учителя-француза Шарля Фремона. Однако Василий Денисович не больно-то доверял гувернеру: ему не раз приходилось видеть у себя в полку плоды подобного воспитания. И потому он приставил к сыновьям могучего донского казака Филиппа Михайловича Ежова. Казак обучал детей верховой езде, обращению с оружием, в подробностях рассказывал про походы Румянцева, Потемкина, битвы Суворова. И картины былых сражений оживали перед глазами мальчиков.
   Характерами и вкусами братья мало походили друг на друга. Толстый и медлительный Евдоким предпочитал скачкам на лошади и фектованию танцы и уроки французского языка. Денис же, напротив, был живым, быстрым, деятельным. Метко стрелял, доплывал на спор до середины Днепра, любил военные игры, с наслаждением слушал рассказы о подвигах Ильи Муромца и Добрыни Никитича. Дениса увлекали военные хитрости: отчаянные засады в тылу "врага", внезапная яростная перестрелка, ночлеги в палатках у прибрежных костров. Сколько раз он подползал на животе к становищу "неприятеля", кричал оглушительным "звериным" голосом и наводил на "врага" неописуемый ужас, обращая его в бегство.
   Иной раз после жаркой схватки разгоряченный, перемазанный с ног до головы Денис шумно вбегал в гостиную и кидался к отцу на шею. Елена Евдокимовна в ужасе поднимала глаза к небу, а Шарль Фремон безнадежно и печально разводил руками:
   - О, этот месье Ежов! Он уморит ребенка!
   - Вы же знаете, такова воля Василия Денисовича! - вздыхала мать.
   Как-то ночью Денис проснулся от невообразимого шума. Мальчик распахнул настежь окно   и увидел скачущих на конях всадников, смятые, опрокинутые палатки, спешащих куда-то лакеев, кучеров,     повара.
   - Что там? - спросил Денис.
   - Сказывают, - степенно отвечал казак, - батюшка наш, Александр Васильевич, только что приехали из Херсона.
   - Суворов?! - Денис чуть не полетел с подоконника. - Где он? Где?
   - Горяч больно! - Казак поддержал мальчика за локоть. - Этак и разбиться немудрено. В десяти верстах от нас остановились.
   - А маневры когда?
   - На завтра смотр полкам назначен.
   Денис захлопал в ладоши, гикнул и собрался бежать вслед за конницей. Но крепкая рука казака остановила его и водворила в постель.
   - Ложись спать, а то проспишь. Утро вечера мудренее!
   Поутру братья Денис и Евдоким вместе с матерью сели в коляску и поехали вслед за войском, туда, где проходили маневры. Но шутка ли: уследить за конницей, ведомой самим Суворовым! Свист, грохот, в облаках густой пыли бешено несутся эскадроны.
   Братья так и не увидели знаменитого полководца. Огорченные, понуря головы, они не спеша отправились назад в лагерь. И вдруг впереди, словно сквозь туман, Денис увидел всадников на конях. В тот миг казак пробежал, крича: "Скачет! Скачет!"
   Сердце Дениса забилось часто-часто и готово было выпрыгнуть из груди. В нескольких саженях от него лихо скакал худощавый, стройный всадник на гнедой лошади. Из-под копыт легким облачком вздымалась пыль. Белая, с расстегнутым воротом рубаха, легкая солдатская каска, шпага, пристальный взгляд светло-голубых глаз - все это показалось Денису удивительно знакомым.
   Сухое, продолговатое, в лучистых морщинках лицо поководца было живо, вдохновенно и выразительно. На Суворове не было ни ленты, ни крестов, ни других знаков отличия. Когда взмыленный калмыцкий конь Суворова поравнялся с мальчиками, то адъютант Тищенко, ехавший следом, крикнул:
   - Граф! Что вы так быстро скачете? Посмотрите, вот дети Василия Денисовича!
   Суворов резко осадил коня, повернулся к мальчикам. Коренастый, подтянутый Денис смело шагнул навстречу всаднику. Евдоким опустил глаза и застыл на месте.
   Суворов приветливо кивнул мальчикам и спросил хрипловатым голосом:
   - А ну, как бравый солдат честь отдает?
   Денис вытянулся во фрунт: руки по швам, грудь колесом, на миг замер и приложил ладонь к черным, слегка вьющимся волосам.
   - К пустой голове не надлежит руку прикладывать! Где твоя шапка?
   Денис покраснел, смутился:
   - В бою утеряна...
   - Видно, жаркая баталия была! А ты, друг мой, любишь солдат?
   - Я люблю графа Суворова! - не помня себя от счастья, одним духом выпалил Денис. - В нем все: и солдаты, и победа, и слава!
   - О, помилуй бог, какой удалой! - Суворов легко спрыгнул с коня. В глазах полководца плясали искры былой, юношеской пылкости и задора. - Весь в отца! - И, как бы продолжая свою мысль, добавил: - Этот будет военным человеком. Я, чай, еще не умру, а Денис, глядишь, три сражения выиграет! А тот... - Суворов указал на пухлого, розовощекого Евдокима, - пойдет по гражданской службе.
   На прощание Суворов протянул братьям руку для поцелуя, наклонился к Денису, слегка обнял его за плечи:
   - Благословляю тебя на ратные подвиги! А теперь беги к своей матушке. Передай ей от меня поклон!

  Званый обед

   Вечером того памятного дня дом Давыдовых наполнился невообразимым шумом и предпраздничной суетой. Суворов в знак благосклонного отношения к полтавцам и лично к полковнику Давыдову сам пожелал быть у него на обеде. В комнатах чистили, подметали. На кухне разделывали рыбу. Спать не ложились до поздней ночи - все готовились к приему высокого гостя. Он не терпел роскоши и пышных приемов. Давыдовы же привыкли жить на широкую ногу, как было принято в те годы во многих дворянских семьях. Поэтому прислуга, не теряя времени, стала выносить из комнат расписные ковры, мягкие пуховые кресла, дорогие картины в позолоченных рамах.
   К шести утра все было устроено, как надлежало. В гостиной установили большой круглый стол с постными закусками. В столовой накрыли другой стол - длинный, на двадцать два прибора, опять-таки без малейшего украшения, без ваз с фруктами и вареньем. На белоснежную скатерть не поставили даже суповых чаш. Кушанья должны были подавать "с пылу, с жару", с кухонного огня. Хозяева отлично знали, что так заведено у Суворова.
   В отдельной горнице приготовили для полководца ванну, несколько ушатов с холодной водой, чистые простыни и одежду, которую накануне привез ординарец.
   Маневры закончились в семь утра. Суворов в сопровождении своего адъютанта первым прискакал в Грушевку. Без труда отыскал большой дом Давыдовых и быстрым шагом прошел за Ежовым  в специально отведенную для него горницу.
   Тем временем к крыльцу стали съезжаться званые гости: генералы, полковники, офицеры Полтавского полка, чиновники корпусного штаба Суворова... Все при полном параде.
   Василий Денисович и Елена Евдокимовна с маленькой дочкой Сашенькой  на руках радушно приветствовали гостей и провожали их в гостиную. Возле хозяев стояли нарядно одетые дети - Денис и Евдоким, прифранченный по сему случаю месье Фремон.
   Гости приумолкли в ожидании полководца. Внезапно двери широко распахнулись. Из горницы вышел улыбающийся Суворов. На нем был генерал-аншефский, темно-синий, расшитый серебром мундир  нараспашку. Три звезды. По белому летнему жилету - лента Георгия первого класса.
   Василий Денисович вышел навстречу знатному гостю, представил ему жену, детей.
   - Экую красавицу выбрал! - Суворов лукаво подмигнул Давыдову и расцеловал покрасневшую Елену Евдокимовну в обе щеки. - Помнится, сударыня, с покойным батюшкой твоим, генералом Щербининым, дружбу водили. Храбрый был вояка.
   Суворов потрепал курносого Дениса по черной кудрявой голове, многозначительно повторил:
   - О, этот будет военным человеком! В отца. Я еще не умру, а Денис, глядишь, три сражения выиграет.
   После обеда Суворов завел речь о маневрах:
   - Скажите-ка мне , полковник, отчего вы так тихо вели вторую линию во время атаки? Ведь я посылал к вам приказание прибавить скоку, а вы продолжали тихо подвигаться?
   Василий Денисович, нимало не смутившись внезапным вопросом  великого полководца, ответил:
   - Оттого, что я не видел в том нужды, ваше сиятельство!
   - А почему так?
   - Потому что успех первой линии этого не требовал: она не переставала гнать неприятеля, - спокойно пояснил полковник. - Вторая линия нужна была только для смены первой, когда та устанет от погони. Вот почему я берег силу лошадей, которым надлежало заменить выбившихся из сил.
   - А если бы неприятель ободрился и опрокинул бы первую линию? - задал контрвопрос Суворов.
   - Этого быть не могло, - парировал Давыдов, - ваше сиятельство были с нею!
   Суворов улыбнулся, отошел к окну и заговорил о своей лошади.
   -   Взгляните, господа! Право, до чего хороша Стрела!.. В сражении при Кослуджи, - стал рассказывать Суворов, время от времени строго посматривая на гостей, - я преследуем был турками очень долго. Враги уговорились меж собою: не стрелять по мне, не рубить меня,  а взять живым. С этим намерением турки несколько раз настигали меня так близко, что почти руками хватались за куртку. Однако при каждом наскоке лошадь моя, точно стрела, бросалась вперед. А гнавшиеся за мною турки отставали разом  на несколько саженей. Так и спасся!
   Пробыв после обеда в гостеприимном доме Давыдовых около часа, Суворов в веселом расположении духа сел в коляску и отправился в штаб, а затем далее в Херсон. На прощание сказал:
   - Первый полк отличный! Второй полк хорош! Про третий ничего не скажу. Четвертый же никуда не годится...
   Здесь надлежит заметить, что первый номер принадлежал Полтавскому легкоконному полку.  
   Вещие слова Суворова на всю жизнь запали в сердце Дениса, и он еще больше стал мечтать о военной службе.

  В имении отца

   В 1797 году семья Давыдовых приехала в Москву. Денис продолжал заниматься здесь французским языком, танцами и рисованием. Познакомившись с воспитанниками университетского Благородного пансиона, жившими в соседнем доме, он начал писать стихи. Правда, первые его поэтические пробы пера оказались слабы и подражательны.
   К этому времени отец Дениса, Василий Денисович, уволился из армии в отставку и купил под Москвой небольшое имение Бородино. В Бородине Тринадцатилетний Денис увлекся охотой. Со стаей гончих псов он рыскал по полям и болотам, порская и преследуя зайцев и лис.
   Однажды пастух Емельян, завидев издали Дениса, скачущего на вороном коне, звонко хлопнул кнутом, поманил его к себе и пожаловался:
   - Снова в нашей округе волки объявились. Видать, с можайских лесов пожаловали. На прошлой неделе десяток овец порезали.
   - Волки?! - удивился Денис. - А логово где?
   - Логово у них в Гурьевом овраге. Моя Аграфена туда по ягоды ходила и серого в кустах встретила. Испугалась, лукошко бросила и бежать.
   - В Гурьевом овраге, говоришь... - Денис спрыгнул с лошади.
   На другой же день Денис подбил на охоту бывалого волчатника пасечника Тимоху и крестьянских ребятишек. Прихватив с собой стаю гончих, они решили взять выводок живьем. На ранней зорьке, вооружившись палками и вилами, пошли лесом к глухому, заросшему ольхой и малинником оврагу. У Тимохи на плече висело ружье. Погода стояла отменная. Ясно и тихо было кругом. Лист не шелохнет. Солнце еще не всходило.
   Рыжий гончак Соловей долго принюхивался к траве, петлял по кустам, взял наконец свежий след волка и дал знать голосом охотникам.
   - Улю-лю-лю, о-го-го! Бери его! - закричал Тимоха и затрубил в рог.
   За Соловьем бросилась вся стая. Пискляво заголосила Скрипка, почуяв красного зверя. Густым басом заревел Буран. Валом повалили гончаки. Громко и зычно порскал и подзадоривал собак пасечник. Сонный утренний лес разом ожил, застонал, запел, заулюлюкал. Гонцы стаей пошли по волчьей тропе, петлявшей по сырым местам. Тропа увела их далеко в чащу.
   Разгоряченный Денис скакал на коне низом и зорко поглядывал по сторонам. Вдруг он увидел по краю оврага возле старой, вывернутой с корнем сосны большую обглоданную кость и разбросанные куриные перья. Два большеголовых волчонка мелькнули в кустах и скрылись в норе.
   Денис подозвал ребятишек. Они окружили со всех сторон логово. Пасечник ловко прикрыл вход в нору мешком, а затем палкой выгнал из норы одного за другим шестерых волчат.
   - Я их в Москву свезу, - сказал он, завязывая мешок. - Там за волков хорошие деньги дадут...
   Так Денис с крестьянскими ребятишками принял участие в облаве. Охотничьи навыки - сноровка, быстрая скачка на вороном коне, смекалка и меткая стрельба из дробовика - очень пригодились ему в дальнейшем.
     Вечерами при свечах он до поздней ночи зачитывался книгами отца по военной истории. Знаменитый Итальянский поход Суворова и неслыханный по смелости и отваге переход его воинов через Альпы в Швейцарию прославили русского полководца на всю Европу. Денис с жадностью читал газеты и журналы, где упоминалось имя его любимого полководца, и не переставал грезить о военной службе.

  В мундире гвардейца


   Помня слова Суворова, Денис избрал себе военное поприще. Семнадцати лет от роду, в 1801 году, Давыдов отправился в Петербург с намерением поступить в самый блестящий полк военной гвардии - кавалергардский.
   (Прим. автора: Кавалергарды - телохранители и почетная стража русских императоров. Полк кавалергардов был учрежден в 1724 году)
   Однако из-за малого роста его зачислили в гвардию с большим трудом. И, наконец, ликующий Денис в новеньком, с иголочки, мундире гвардейца отправился навещать своих петербургских родственников. Один из первых визитов он нанес двоюродному брату и покровителю А.М.Каховскому, жившему на Галерной. Вопреки ожиданиям вместо поздравления со вступлением на действительную службу восторженный юноша услышал такие слова:
   - Что за солдат, брат Денис, - говорил, едко посмеиваясь, Каховский, - который не надеется быть фельдмаршалом! А как тебе снести звание это, когда ты не знаешь даже того, что необходимо знать штаб-офицеру?
   Сперва Денис вспыхнул, обиделся, но с покорностью выслушал до конца справедливые суждения брата о трудностях военной службы. Расстались родственники прохладно.
   Слова Каховского задели самолюбие Давыдова, он понял, что недостаточно образован для офицера. И сразу же принялся восполнять сей пробел: накупил уйму книг, особенно по любимой им военной истории. С годами книги сделались его верными друзьями, а чтение - страстью на всю жизнь.

  Творчество юного кавалергарда

   В кавалергардском полку Давыдов в свободные часы продолжал сочинять стихи. Списки его сатирических басен - "Река и зеркало", "Голова и Ноги", "Орлица, турухтан и тетерев" - передавались из рук в руки. Они отличались меткостью характеристик, остроумием, злободневностью.
   Сатиры и басни Давыдова, широко ходившие в списках, были популярны в среде декабристов. За эти вольнолюбивые сочинения в 1804 году Давыдов был исключен из гвардии, переведен из Петербурга в Белорусский гусарский полк. Полк этот стоял в захолустном местечке Звенигородки на окраине Киевской губернии.
(Прим. автора: Гусары - легкая конница. В России гусары появились при Петре I)
   С тревогой и грустью прощался Давыдов со столицей и собирался в дальний путь, чтобы продолжать службу в провинции. Но вопреки его ожиданиям гусары встретили молодого ротмистра с распростертыми объятиями. Они читали и успели полюбить его стихи и басни.
   В Звенигородках Давыдов с головой окунулся в разудалый гусарский быт. Однако новоиспеченный поручик не только "лихо закрутил усы и стал отбивать мазурку до упаду". Он сочинял стихи и песни, в которых прославлял гусарские подвиги.
   Весел и прост гусар лишь в мирные дни, а завтра, если грянет война, его ожидает жаркий бой:
Завтра трубы затрубят,
Завтра громы загремят...
   Только на поле брани проявляется удаль гусара, его воинское мастерство и безграничная храбрость:

...и поклянемся,
Что проклятью предаемся,
Если мы когда-нибудь
Шаг уступим, побледнеем,
Пожалеем нашу грудь
И в несчастьи оробеем...

   В поэзии Давыдов чувствовал себя легко и свободно, словно в седле любимого коня.

   Набег на фельдмаршала Каменского

   Император Франции Наполеон Бонапарт начал покорять Европу. Разгромив наголову при Иене прусского короля, французская армия двинулась к русским границам. Царь Александр I, понимая серьезность создавшегося положения и неизбежность войны, пришел на помощь своему прусскому союзнику.
   В это время Давыдова перевели из Звенигородков в гвардейский гусарский полк, который стоял в Павловске, в окрестностях Петербурга.
   Весть о разгроме прусской армии долетела до Павловска, и юный поручик Давыдов стремглав помчался в столицу, горя желанием во что бы то ни  стало попасть в действующую армию. Однако все его старания оказались напрасными, повсюду он получал отказ за отказом. Тогда Давыдов решился на поступок неслыханной дерзости: в четыре часа пополуночи он надел парадный мундир, набросил шинель на плечи и направился в Северную гостиницу. Там остановился главнокомандующий армией фельдмаршал граф Каменский. Выбор Давыдовым столь неурочного часа объяснялся тем, что целые дни главнокомандующего атаковали толпы знакомых. Одни хлопотали о своих родственниках и знакомых, просили перевести их из штаба в армию; другие сами мечтали как можно скорее  "понюхать пороху".
   С великим трудом поручик пробрался по темной лестнице  на третий этаж и замер в коридоре гостиницы у дверей десятого номера, который занимал фельдмаршал.  Давыдов решил стоять здесь до утра, чтобы быть первым посетителем Каменского.
   Внезапно дверь распахнулась, и перед неподвижно застывшим поручиком возник сухонький старичок в халате. Голова его была повязана белой тряпкой, в руках он держал потухший огарок свечи. Это был сам фельдмаршал.
   Увидев офицера, закутанного в шинель и замершего у дверей, Каменский в нерешительности остановился и строго спросил:
   - Что вам надобно?
   Давыдов откровенно рассказал, как после ряда неудач он решил просить самого главнокомандующего о переводе его в действующий полк.
   - Да что это за мучение?! - возмутился фельдмаршал. - Всякий молокосос идет проситься в армию. Вконец замучили меня просьбами! Да кто же вы таковы, наконец?
   Непрошенный гость назвал себя.
   - Какой Давыдов? Неужто сын Василия Денисовича?
   Поручик утвердительно кивнул.

   Фельдмаршал смягчился, начал говорить с участием, поименно припоминая родственников Давыдова. Оказалось, что он был с ними давно и хорошо знаком.
   - Ну, добро, любезный Давыдов! Нынче же буду просить тебя с собою и расскажу государю все:  как ты ночью ворвался ко мне в гостиницу, как караулил у моего номера и как я тебя принял - за неблагонамеренного человека...
   - Простите, ваше сиятельство, что побеспокоил вас в столь поздний час.
   - Нет, нет, - возразил на прощание Каменский, - напротив, это мне приятно. Это я люблю. Тут душа, тут сердце. Я это знаю, чувствую...
   Всю обратную дорогу Давыдов летел словно на крыльях. Радости пылкого поручика не было предела, он считал себя уже чуть ли не победителем Наполеона и с нетерпением ожидал решения царя.
   На другой день Петербург узнал о дерзком набеге Давыдова на главнокомандующего. Друзья дивились его неслыханной смелости и прочили ему успех. Однако, к великому прискорбию Дениса Васильевича, царь, видимо, припомнив дерзкие басни юного кавалергарда, не счел возможным уважить просьбу фельдмаршала Каменского.
   Узнав об отказе, Давыдов помрачнел. Но вскоре помогли друзья: он получил назначение адъютантом к любимцу русской армии князю Петру Ивановичу Багратиону (рис. слева).


   Адъютант генерала Багратиона


   По прибытии из Петербурга в действующую армию Давыдов был прежде всего представлен генералу Беннигсену. Денис Васильевич передал ему ценные пакеты. Старые петербургские знакомые забросали Давыдова вопросами о столичных новостях.
   - Черт тебя сюда занес! - твердили в один голос офицеры. - Дорого мы дали бы, чтобы возвратиться сей же час в Петербург. Погоди немного, скоро понюхаешь пороха, тогда запоешь...
   - Я наперед знал, куда и зачем еду, - горячо возражал Давыдов. - Там, где воюют, нельзя искать удовольствий. Война не похлебка на стерляжьем бульоне...
   На другой же день адъютант Багратиона купил коня и отправился догонять передовые части Павлоградского гусарского полка.
   Молодого офицера волновало все - и артиллерия, готовая к бою, и стук пушечных колес, и топот конницы, и бой барабанов... Но когда взору Давыдова представилась картина настоящей войны - картина смерти, которую он увидел на поле недавно остывшей Морунгенской битвы, - его пыл и восторг заметно поубавились. В ту ночь Давыдов не мог сомкнуть глаз: огромное поле с обезображенными трупами не давало ему заснуть.
   В январе 1807 года русская армия, теснимая войсками Наполеона, медленно отступала к прусскому городу Прейсиш-Эйлау. Передовые цепи казаков, улан и гусар расположились неподалеку от деревеньки Вольфсдорф. В этих местах Давыдову довелось принять боевое крещение.
(Прим.автора: Уланы - вид легкой кавалерии. Вооружение их составляли сабли, пики со значками, пистолеты)
   На рассвете неприятель стал атаковать полки Багратиона, которые предназначались для прикрытия главных сил армии.
   Давыдов упросил князя дозволить ему объехать передовые цепи казаков, чтобы вести наблюдение за противником. Казаки вели перестрелку с французами.
   - А что, брат, если б ударить? - Давыдов указал казачьему уряднику на горстку французов, стоявших невдалеке.
   - Отчего же нет, ваше благородие! - поддержал его бравый урядник. - Их здесь немного. И пехота теперь близко, есть кому поддержать нас в бою.
   - Ну так веди казаков, - на скаку крикнул ему Давыдов. - А я примусь подбивать гусар.
   Вскоре собралась порядочная партия удальцов. Впереди с саблей наголо скакал Давыдов. Завязался жаркий бой, а потом дело дошло до рукопашной. Французы начали отступать. В пылу погони гусары не заметили, как из леса выдвинулись резервы неприятеля. Русские вынуждены были отступить. За Давыдовым устремились шестеро французских егерей.
(Прим. автора: В наполеоновской армии роль егерей выполняли вольтижеры - солдаты легкой пехоты, вооруженные облегченными ружьями и саблями. Они должны были ходить в разведку.)
Один их них на скаку ухватился рукой за край шинели и чуть не стащил Давыдова с седла. Но шинель, к счастью, застегнутая лишь на одну пуговицу, распахнулась и осталась у француза в руках. Давыдов удержался в седле.
   Лошадь его ранили, она захромала, но адъютант во весь опор продолжал скакать к своим. И тут конь рухнул замертво. Еще секунда, другая - и пленение или смерть были бы неизбежны. Первая битва могла оказаться для гусара последней. На счастье, в этот миг из леса с криками выскочили двадцать доброконных казаков. Они отогнали егерей прочь. Немало французов полегло в этой схватке. Давыдов пересел на лошадь неприятеля и весь в снегу, грязи и крови прискакал в штаб к князю Багратиону. Вместо утраченной шинели Багратион приказал дать ему свою бурку и представил к награде - ордену Владимира четвертой степени.
   После боевого крещения под Вольфсдорфом Давыдов участвовал в ряде жесточайших сражений с французами. Был награжден четырьмя орденами, золотым крестом на георгиевской ленте и золотой саблей с надписью "За храбрость". Он принимал участие в боевой кампании 1806-1807 годов в Пруссии; в 1808 году - в Финляндии; в 1809-1810 годах - в Турции. Доблестными подвигами на поле брани и патриотическими стихами он снискал к себе великую любовь и уважение в армии. К Багратиону Давыдов относился как к старшему, преданному другу.

   1812 год

   В двенадцатом году шестисоттысячная армия Наполеона Бонапарта двинулась на Россию.
   Победы в Европе вскружили императору голову. Он заявил генералам, что через три года раздавит Россию, как орех, и станет господином мира: "Если я возьму Киев, я буду держать Россию за ноги; если я захвачу Петербург, я возьму ее за голову; если я займу Москву, я поражу Россию в самое сердце".
   "Тучи бедствий, - тревожился Денис Давыдов, - разразились над дорогим Отечеством нашим, и каждый сын его обязан был платить ему всеми своими силами и способностями".
   В те суровые дни каждый, кто мог носить оружие, шел в ополчение.
   Давыдов, которому исполнилось уже двадцать восемь лет и который по-прежнему состоял адъютантом князя Багратиона, твердо решил оставить службу в штабе. Князь одобрил его желание и направил рапорт военному министру.
   Восьмого апреля Давыдову присвоили чин подполковника с назначением его командиром первого батальона Ахтырского гусарского полка.
   Война вспыхнула в начале лета. Погода была переменчивая. Ясные, солнечные дни гасли, сменялись пасмурными и холодными. Лили проливные дожди, бушевал ветер. Затем вслед за непроглядной сыростью и прохладой вновь установилась жара.
   Русские войска, значительно уступающие по численности армии Наполеона, отступали. Ахтырский гусарский полк находился в арьергарде армии Багратиона, отходившей к Могилеву. Давыдов участвовал в сражениях под Миром, под Романовом, под Дашковом, во всех жарких схватках вплоть до Гжатска. Искусно маневрируя, генерал Багратион вывел свои войска из окружения и, соединившись с 1-й русской армией под командованием Барклая де Толли в Смоленске, оказал французам грозное сопротивление.
   В то время царь Александр I вынужден был под давлением общественности назначить командующим всей русской армией замечательного полководца Михаила Илларионовича Кутузова.
   Неудачи наших войск Денис Давыдов переживал очень глубоко. При отступлении он видел, как крестьяне смело защищали  свои дома и села от неприятеля, как люди закапывали в землю мешки с зерном, жгли избы, резали и угоняли в глухие леса скот. А отдельные храбрецы объединялись в небольшие группы, вооружались топорами, вилами и насмерть забивали французских солдат и офицеров, отставших от своих частей. День ото дня накаляясь, закипала в тылу врага народная война.
   Все это видел подполковник Денис Давыдов. "Буду просить себе отдельную команду, - размышлял он. - В ремесле нашем тот только выполняет свой долг, который переступает за черту свою, не равняется духом, как плечами, в шеренге с товарищами, на все напрашивается и ни от чего не отказывается".
   Он задумал устраивать засады в опустошенных врагом селах и деревнях, нападать и отбивать у французов обозы с продовольствием, брать в плен отставших от основных частей мародеров-грабителей, перехватывать курьеров императора...
   - Князь! - сказал Давыдов. - Будьте уверены: тот, который пять лет сряду носит звание адъютанта Багратиона, тот поддержит честь сию со всею ревностью, какой бедственное положение любезного нашего Отечества требует.
   Багратион понимал выгоды партизанской войны.
   - Дельно, очень дельно! - похвалил он Давыдова. - Нынче же пойду к светлейшему и доложу ему суть дела.
   Но в тот день фельдмаршал Кутузов был занят и никого не принимал. Давыдову пришлось ожидать решения до следующего дня. Между тем армия наша уже подошла к Бородину. И перед взором гусара предстали дорогие сердцу места, где прошла его юность.
   На холме, где он охотился на зайцев и играл в военные игры, закладывался теперь редут генерала Раевского. Колосились несжатые нивы, а среди них грозно сверкали ряды штыков. Белым парусом выглядывала из-за холмов церковь. В знакомом, чуть позолоченном осенью лесу, за пригорком, устроили засаду егеря. Солдаты разбирали избы и заборы Бородина, Семеновского, Горок для постройки биваков. Дом отеческий был разрушен и сожжен.
   Горькие раздумья Дениса Васильевича, кутавшегося в бурку, с неизменной трубкой в зубах, прервал окрик вестового:
   - Где подполковник Давыдов? Его требует к себе князь Багратион!
   Оказалось, князь вел беседу с фельдмаршалом Кутузовым и доложил ему о перспективах партизанской войны.
   Кутузов готовился к генеральному сражению - предстоящая битва у Бородина была, по существу, битвой за Москву - и поначалу отмахнулся было от предложения Багратиона, сочтя его недостаточно серьезным. Но затем, призадумавшись, вымолвил:
   - Что ж... Ежели ты считаешь это полезным, пускай Давыдов возьмет пятьдесят гусар и полторы сотни казаков. Только на верную гибель обрекает он себя, бесшабашная головушка.
   - Иду и с этим числом... Берусь! - с уверенностью воскликнул подполковник, узнав мнение Кутузова. - Авось, открою путь большим отрядам.
   - Я на тебя надеюсь! - Багратион обнял Давыдова, крепко пожал ему руку. Князь снабдил его картой Смоленской губернии и собственноручно написанной инструкцией о партизанских действиях.
   Сразу же после Бородина русская армия начала отходить к Москве. А отряд Давыдова в пятьдесят гусаров и восемьдесят казаков при трех офицерах темными, дремучими лесами стал пробиваться в глубокий тыл неприятеля. Так началась полная опасностей, смелых вылазок, засад и нападений на французские гарнизоны партизанская жизнь Дениса Давыдова.

   Штурм Царева-Займища


   Отряд Дениса Давыдова появлялся на Смоленской дороге то тут, то там. Казачья разведка донесла, что в селе Царево-Займище остановился транспорт неприятеля со снарядами, но сколько человек в охране, никто толком не знал.
   Вечер выдался на редкость ясным, холодным. Накануне проливной дождь прибил пыль к земле. Казаки ехали по глухой, едва приметной лесной тропе молча. Сквозь редину неожиданно заметили разъезд неприятеля. Французы не спеша спускались в овраг, направлялись к селу.
   - Надобно взять языка! - отдал приказ Давыдов. - Кто пойдет?
   Первым назвался удалой казак Крючков.
   - Будь осторожен, - предупредил его Давыдов. - В случае погони дай знать свистом.
    Двадцать доброконных казаков во главе с урядником Крючковым стали тихо спускаться в овраг, готовя удар по французам с тыла, а десять других пошли в обход.
   В течение двадцати минут разъезд неприятеля был окружен. Французы, видя безвыходность своего положения, сдались без боя.
   На допросе пленный унтер-офицер сказал, что в селе, где находится транспорт со снарядами, двести пятьдесят человек конницы.
   - Значит, французов вдвое более, чем нас, - подсчитал Давыдов и обратился к партизанам: - Едем тихо, опушкой. В село врываемся ночью и крушим сонного неприятеля. Да так, чтобы небу жарко стало!
   Французы были застигнуты врасплох. Лишь нескольким солдатам удалось бежать и скрыться в лесу. Ночной штурм Царева-Займища закончился успешно. В плен сдались сто девятнадцать рядовых и два офицера. Партизаны захватили десять телег  провиантом и несколько фур с патронами и ружьями.

   К Наполеону в гости

   Смеркалось. Партизаны расположились в леске близ столбовой дороги. Крестьяне донесли им, что в сельце Семлеве остановился на ночлег большой неприятельский обоз с какими-то бочками, что будто бы продвигается он к самой Москве.
   До темноты оставалось часа два, и Денис Давыдов, закурив трубку, решил побеседовать с казаками.
   - Без смекалки да хитрости, братцы, в нашем деле часа не проживешь! А ну-ка, ты, - обратился он к степенному Кузьме Жолудю, - отвечай! Вдоль опушки движется пехота неприятеля. А у тебя всего тридцать казаков. Как бы ты поступил?
   - Поступил? - Жолудь потупил взгляд и неловко переступил с ноги на ногу. - Значит, так... Перво-наперво я бы робят на елки посадил. Оттель и палил бы по супостату.
   - На елки, говоришь, посадил? - Давыдов выпустил из усов облако густого едкого дыму, недовольно передернул плечом. - А я тебя под арест!
   - Смилуйтеся! - взмолился казак. - За какие такие грехи?
   - Тебе что казаки - скворечники? Пока они там на елках пистолеты будут заряжать, французы их всех по очереди перестреляют. Ну, а ты, ротмистр Чеченский, что бы предпринял? - обратился Давыдов к высокому чернявому казаку, известному в отряде отчаянной храбростью и горячностью.
   - Кинжал в зубы! - не раздумывая, вскрикнул Чеченский, черные глаза его дерзко вспыхнули. - И на врага! Раз-два...
   -  "Раз-два"... - усмехнувшись, оборвал его Давыдов. - То, что ты храбр и полезешь к черту на рога, все знают. Да велика ль польза будет для общего дела, ежели ты по горячности своей сломишь себе голову? Раз-два - и нет десятка казаков. А у нас, сам знаешь, каждый воин на вес золота!
   Тут Кузьма осмелился и сам задал вопрос командиру:
   - Ну, а ты, Денис Васильевич, как бы распорядился?
   - А вот погляди! - И Давыдов велел принести мешки с французскими мундирами. Скинул с себя крестьянский тулуп, сапоги и через пять минут был в полном наряде французского офицера.
   - Должен вам доложить, господа! - с важностью оглядел он партизан. - Великий французский император Наполеон пригласил нас сегодня в гости. На бал! Маскарад! - обратился Давыдов к своему отряду. - Времени терять не будем! На коней!
   Через час впереди показался французский дозор. Давыдов поскакал им навстречу.
   - Куда вы смотрите, черт побери! - сердито произнес он по-французски. - Только что у моста я видел русских. Будьте начеку!
   Французы виновато переглянулись, отдали честь сердитому офицеру. Партизаны проехали дальше.
   Вдали, у церкви, послышались крики, мычание коров.
   Давыдов велел партизанам хорошенько укрыться в овраге, а сам послал казака в разведку.
   - Отряд фуражиров с награбленным у крестьян овсом и скотом располагаются на ночлег, - доложил тот, вернувшись.
   - Ясно! - кивнул в ответ Давыдов и велел двигаться вперед.
   Французы заметили приближавшихся всвдников, но тоже приняли их за своих.
   - В атаку! - крикнул Давыдов.
   С оглушительным "ура-а-а" казаки и гусары ринулись в бой.
   Французы так изумились внезапному превращению "своих" в русских партизан, что несколько мгновений стояли как вкопанные, а затем начали беспорядочно стрелять. Одни в панике побежали. Другие стали седлать лошадей. Казаки прегражадали им путь к отступлению и обезоруживали.
   В ту ненастную ночь партизаны заняли Семлево. Только смелый французский поручик с горсткой солдат защищался до тех пор, пока не был ранен. Его солдаты тут же сдались в плен.
   В обозе находились новое обмундирование и обувь для Вестфальского полка. Товар этот стоил семнадцать тысяч и был куплен в Варшаве. Кроме того, партизаны взяли в плен четыреста девяносто шесть солдат и пять офицеров, и всех их немедленно отправили в город Юхнов. Лошади из-под конвойных были розданы пешим казакам и местным крестьянам.
   Вестовой доставил в ставку Кутузова ценные бумаги и личную просьбу Давыдова о награждении отличившихся в бою.
   Впоследствии Денис Давыдов не раз вспоминал эту удачную боевую операцию и, покручивая черный ус, шутил:
   - А не наведаться ли нам, братцы, еще разок к Наполеону в гости?

   Крепка партизанская война

   Дерзкие и удачные налеты гусар и казаков во главе с Денисом Давыдовым на французские гарнизоны рассеяли былые сомнения фельдмаршала Кутузова. Главнокомандующий узаконил действия партизан. По его приказу в тыл врага были отправлены еще несколько добровольцев-храбрецов, а также казачьи полки и отряды кавалерии с пехотой и пушками под начальством опытных, закаленных в битвах офицеров - капитана Фигнера и капитана Сеславина, полковника Кудашева, генералов Дорохова и Орлова-Денисова...
   С каждым днем "партизанская армия" росла и крепла. Из отбитых у неприятеля русских пленных Давыдов формировал небольшие отряды пехоты и присваивал им почетные наименования: "Геройский полувзвод", "Почетная полурота", "Храбрый гусар", "Знай наших!". Отряды эти пополнялись только за счет отличившихся в бою. Все это повышало воинский дух и дисциплину партизанских партий. "Под знамена" Давыдова шли добровольцы, покидая дома и семейства, и Денис Васильевич всякому из них давал достойное назначение. Отряд пополнили мичман Николай Храбровицкий, титулярный советник Татаринов, шестидесятилетний землемер Макаревич, крестьяне из занятых и порушенных врагом деревень.
   Дерзкие набеги партизан под командованием Дениса Давыдова не давали покоя неприятелю. Французский губернатор Смоленска собрал сильный конный отряд в 2000 сабель и отдал строжайший приказ: очистить от русских партизан все пространство между Вязьмой и Гжатском. А их начальника, подполковника Дениса Давыдова, живого или мертвого, доставить в Вязьму!
   За голову прославленного партизана было назначено крупное вознаграждение.
   В тот же день разведка донесла командиру о большой карательной экспедиции французов. И храбрый вожак партизан стал еще более осторожен. Он решил избегать прямой встречи с превосходящим по силе и численности врагом и поставил перед собой цель - разбить карателей по частям. И успешно справился с этой нелегкой задачей.
   Красноречивое свидетельство тому - рапорт самого Дениса Давыдова, поданный на имя атамана М.И.Платова в конце сентября 1812 года: "От выступления моего из армии с отрядом, мне вверенным... в месяц я успел взять в плен 1539 человек, положил на месте почти вдвое неприятеля, отбил обозы, сжег и доставил начальству несколько палубов со снарядами, фур с патронами, одеждою и разным продовольствием. Во всех сих успехах особенно мне спомоществовал отряд Донского войска, коего об отличной отважности и неусыпной деятельности я не могу умолчать перед Вашим Высокопревосходительством". При этом он просил атамана войска Донского наградить особо отличившихся казаков и гусар.
   Атаман войска Донского Матвей Иванович Платов вскоре ответил Денису Давыдову на его рапорт горячим, дружеским письмом. Он от души радовался успехам партизан, а в конце послания сделал такую приписку: "Бей и воюй, достойный Денис Васильевич, и умножай славу оружия российского и своего собственного!"

 
   Пленение корпуса Ожеро

   Разведка донесла, что в деревне Ляхово, между Ельней и Смоленском, расположился двухтысячный корпус французского генерала Ожеро. И Денис Давыдов, поразмыслив, решил объединить партизанские отряды под командованием Сеславина, Фигнера, генерал-майора Орлова-Денисова и действовать сообща.
   Сражение началось на рассвете 28 октября 1812 года и длилось до позднего вечера. Одна горячая схватка сменялась другой. Давыдов действовал наперерез Смоленской дороге. Партизаны преграждали Ожеро отступление к селу Долгомостье, где стоял другой корпус неприятеля.
   Французские солдаты прятались в сараях, разбросанных в разных концах села, вели отчаянную стрельбу.
   Казачий ротмистр Чеченский в разгар боя обратился к Давыдову:
   - Что делать с пехотой? Враг не сдается!
   - Жги сараи! - приказал командир.
   Казаки с горящими факелами поскакали к ближним избам и на глазах у неприятеля подожгли их. Ляхово занялось огнем, но стрельба продолжалась...
   Вестовой генерала Орлова-Денисова сообщил, что двухтысячная колонна французов вышла из Долгомостья, чтобы нанести удар в тыл партизанам. На выручку пришли пушкари. На круче появилась артиллерийская упряжка. Партизаны быстро развернули пушку.
   Прогремел выстрел. За ним другой, третий... Французы попятились назад. Но сбоку их встретили пули пеших казаков Сеславина, подоспевшего в самый раз.
   Между тем со стороны большака к селу шло подкрепление - отряд французских гвардйцев. В высоких медвежьих шапках, в синих полушубках, белых ремнях, с красными султанами и эполетами, французы ярко выделялись среди белоснежного поля. Этот небольшой отряд представлял собой скол некогда несокрушимой старой наполеоновской гвардии.
   Смелой и неожиданной была атака ахтырских гусар под командой ротмистра Горскина. Гусары на рысях вклинились с тыла. Французы не выдержали натиска, отступили в поредевший осенний лес.
   Смеркалось. Ляхово пылало. Звучал набат. По черному небу плыли густые клубы дыма. Окруженный со всех сторон Ожеро потерял много солдат, а те, что остались в живых, еле держались на ногах. Генерал здраво оценил обстановку и приказал:
   - Выкинуть белый флаг!
   Разом смолкла артиллерия. Перестали свистеть пули. Забили барабаны. Отделившись от стрелковой линии, к французскому генералу парламентером для переговоров поскакал на белой лошади храбрый командир партизанского отряда Александр Фигнер.
   - Сдавайтесь, генерал! - заявил он Ожеро. - Вас держат в кольце пятнадцать тысяч наших солдат. При малейшем сопротивлении остатки вашего корпуса будут уничтожены!
   Ожеро был в отчаянии и без колебаний принял условия русского парламентера.
   Сражение у села Ляхово окончилось доблестной победой партизан. В плен сдалось две тысячи рядовых и шестьдесят офицеров во главе с самим генералом Ожеро.

   Похвала Кутузова


   Отряд Давыдова провел ряд блестящих боевых операций, продолжая преследовать по пятам отступающего к Смоленску неприятеля.
   По дороге к городу Красному Давыдов повстречал части русской армии под командованием своего боевого друга генерала Раевского. Знакомые офицеры поздравили Давыдова с победой и пленением генерала Ожеро.
   На донесении о доблестной победе над Ожеро фельдмаршал Кутузов собственноручно приписал следующие слова: "Победа сия тем более знаменита, что в первый раз, в продолжении нынешней кампании, неприятельский корпус положил перед нами оружие".
   А вскоре главнокомандующий пожелал лично увидеть прославденного партизана и вызвал Давыдова в ставку.
   Надлежало спешить. Давыдов прямо в мужицком походном кафтане сел на коня и поскакал в армейский штаб. В окрестностях села Красного в просторной деревянной избе остановился Кутузов. Увидев в дверях бородатого партизана в крестьянском наряде, главнокомандующий подозвал его к себе, долго молча рассматривал, а затем негромко сказал:
   - Я еще лично не знаком с тобою, но прежде хочу поблагодарить тебя за молодецкую твою службу. - Кутузов обнял Давыдова и прибавил: - Удачные опыты твои доказали мне пользу партизанской войны, которая столь много вреда нанесла, наносит и нанесет еще неприятелю.
   Денис Давыдов был тронут радушным приемом фельдмаршала:
   - Извините, ваша светлость, что осмелился предстать пред вами в мужицком кафтане.
   Кутузов замахал руками:
   - Полно, полно, Давыдов! Действуй, как ты действуешь: головою и сердцем. Мне нужды нет, что голова твоя покрыта шапкой, а не кивером.
   Кутузов долго еще расспрашивал Давыдова о налетах партизан и об опасностях, коим они подвергались ежедневно и ежечасно. По окончании беседы Давыдов попросил у главнокомандующего представить своих боевых соратников к наградам.
   - Бог меня забудет, если я вас забуду! - ответил Михаил Илларионович и велел подать записку об отличившихся.

   Вечная слава

   После разгрома наполеоновской армии Денис Давыдов возвратился на родину. На военной службе он пробыл до 1831 года, а затем вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта и поселился с семьей в селе Верхняя Маза Симбирской губернии.
   В 1837 году, в знаменательный день 25-летия Бородина, когда на поле великой битвы проходили большие маневры, генерал Давыдов принимал в торжествах горячее и живое участие.
   О своей роли в Отечественной войне поэт-гусар говорил весьма скромно: "...я считаю себя рожденным единственно для рокового 1812 года, - но рожденным подобно тому рядовому солдату, который в дыму и сумятице Бородинской битвы, стреляя наудачу, убил десяток французов. Как ни мало употребил он на то знания и дарования, при всем том судьба определила его уменьшить неприятельскую армию десятью человеками и содействовать общему ее истреблению своим товарищам".
   Денис Васильевич Давыдов был одним из наиболее выдающихся людей начала XIX века. Его ратные подвиги воспеты знаменитыми поэтами - Жуковским, Вяземским, Баратынским, Языковым.
   Александр Сергеевич Пушкин, горячо любивший Дениса Давыдова, считавший его "отцом и командиром", "певцом и героем", посвятил ему такие строки:
Певец-гусар, ты пел биваки,
Раздолье ухарских пиров
И грозную потеху драки,
И завитки своих усов...
Я слушаю тебя и сердцем молодею,
Мне сладок жар твоих речей.
Печальный снова пламенею
Воспоминаньем прежних дней...

   В стихотворном послании "певцу-гусару" Евгений Баратынский писал:
...Не мне,
Певцу, не знающему славы,
Петь славу храбрых на войне.
Питомец муз, питомец боя,
Тебе, Давыдов, петь ее.

   Лучшие художники эпохи - Кипренский, Орловский, Доу - запечатлели образ Давыдова на бессмертных полотнах.
   Лев Толстой увековечил Давыдова в романе "Война и мир" в образе беззаветного храбреца-партизана Василия Денисова.
   Слава Давыдова шагнула далеко за пределы России: английский романист Вальтер Скотт повесил у себя в кабинете портрет вожака партизанского отряда и назвал его "знаменитым человеком, чьи подвиги в минуты величайшей опасности для его Отечества вполне достойны удивления: что имя его, украшая самую блестящую и вместе почетнейшую страницу русской истории, передастся в позднейшие века".


*  *  *

_______________________________________________________
Отрывок из повести. Опубликован в журнале "Пионер". 1980-е

 


  Скачать рассказ в электронной
  версии в форматах exe и pdf: