"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

На Гран-рю (стр.8)



 
 
Мальчишки отпустили Жюстена не только без тумаков, а с любопытством и даже уважением.

 
   Повесть
 
  
 
   М. Прилежаева
 
   Рис. С. Трофимова
 
 
 
  13
 
   Жюстен пропал. Третий день нет Жюстена. Куда он делся?
   - Как вам не стыдно? - корила Стрекоза Андрюшу и своего младшего братишку Мишеля, в общем-то ни в чем не повинного.
   - Что с ним случилось? Может, болен? А может, отец стал безработным? - по слогам произнесла она устрашающее слово, известное ей из рассказов матери.
   Андрей не оправдывался. Виноват, да, виноват. О Жюстене даже не вспомнил. Заядлый шахматист, разумеется, в меру своих лет и способностей он долго не находил в Лонжюмо партнера. Случайно выяснилось, товарищ Петр, то есть Иван Дмитриевич Чугунов, смыслит в шахматах. На Андрея накатило. С утра до ночи он был околдован подготовкой к турниру. В часы, когда товарищ Петр занимался в школе, Андрей обдумывал красивые варианты шахматных партий, изобретал гениальные комбинации, ходы и однажды одержал победу. По рассеянности Чугурин дал маху, но лишь однажды, а дальше... дальше Андрей неизменно получал мат. Самолюбие его страдало. Хотя бы еще победить, один разок, чтобы доказать неслучайность первого выигрыша. Андрей жил надеждой и шахматной тренировкой, незаметно забыв о Жюстене. Но все же почему тот не приходит? Вдруг действительно что-то случилось?
 
   - Стыдно, стыдно! - повторяла Стрекоза, гневно качнув бантом на затылке.
   Охваченный раскаянием, Андрей побежал к брошенному товарищу. Был воскресный вечер, и кожевник, как обычно, сидел на табурете в тени дома, сложив на коленях тощие руки. Почему-то Андрею стало остро жаль этого раньше времени жестоко постаревшего рабочего, жаль за его одинокие сидения возле дома под вечер.
   - Бонжур. Где Жюстен? - несмело спросил Андрей.
   Кожевник помолчал, жуя сморщенные тонкие губы.
   - Спроси старого ворона, где выкормленный им птенец. Летает. Где? Зачем? Жюстену дали книгу. Мадам Надин, наша соседка, дала... Жюстен рвется к ним. Видно, колдовство какое у них, сила какая-то... Книжки их читает. Видно, мой сын задумал стать профессором, такая в его башку взбрела безумная мысль. Нам нельзя. В коллеже надо деньги платить. Профессор должен одолеть науки. У нас не выйдет. Надо платить.
   - Где Жюстен? - робко переспросил Андрюша, смущенный трудным разговором с отцом, не находя, что отвечать.
   - Кто знает, где. Я немного хвораю. Мучает ломота в груди. Что будет с Жюстеном? Как думаешь, что?
   - Он хороший, - почти со слезами сказал Андрей. - Мы все его полюбили.
   - Спасибо, - ответил кожевник. - Вы приехали, неизвестные русские люди, и уезжаете, и будто бы не было вас, а какой-то след останется... Адьё, - дрогнувшим голосом вымолвил он.
   - Прощайте. Нет, не прощайте. До свидания. И пожалуйста, пожалуйста, выздоравливайте!
 
   Андрюша побежал со всех ног, рассчитывая где-то настигнуть Жюстена. А Жюстен как раз направлялся к нему, но не обычной дорогой. Отчего-то ему взбрело в голову завернуть на Иветту. Зачем? Так, ни за чем. Тихая в невысоких, некрутых бережках, она бесшумно несла воды к устью и там не кончалась, не сливалась с чужими, принявшими ее в свои объятия водами.
   Текла среди них сама по себе, оставаясь собою, помня Лонжюмо, ребячьи рыбные ловли, ныряния до дна, фырканье, хохот. Ребята Лонжюмо любили Иветту, и было приятно постоять не бережку, поразмышлять.
   А дальше произошло неприятное. На Гран-рю возле знаменитого памятника изящному, как балетный танцор, почтальону расположились мальчишки. Едва ли они подстерегали Жюстена, просто толковали о том о сем, пока еще не решив, чем занять дальше воскресный вечер. И увидали Жюстена. Сунув руки в карманы широких штанов, сдвинув залихватски соломенную шляпу на одно ухо, неся две толстые книги под мышкой, вышагивает вдоль Гран-рю. Мальчишки встрепенулись.
   - Куда?
   - А вам что? Никуда.
 
   Неизвестно почему Жюстен, в общем-то не дурак, повел себя довольно глупо с ребятами. Зачем было задираться? Они повскакали, воинственно его окружив.
   - Задаешься?
   - Ребята, он нам изменил.
   - Связался с приезжим сопляком, мамашиным сыночком. Мамаша-то дама, видели ленты на шляпе?
   - А наш Жюстен и растаял. Э-эх, подлиза! От своих к чужим отвалился.
   - Я не подлиза. Мне от них ничего не надо? Если бы в замок к барчатам втирался, а эти... мне от них ничего. А что у него мать в шляпе, наверное, в России так заведено. Дама не дама, носи шляпу - и все. Не вру, они русские. Даже мэр про них сказал: вы, говорит, немного странные люди, немного русские чудаки.
   - Хэ! Подумаешь, русские. А что за книга у тебя?
   - Они мне дали, - обрадовался Жюстен переходу к мирной теме. - Французский писатель Виктор Гюго сочинил. Заглавие "Отверженные". Значит, про бедняков. Буржуи своих не отвергают. А бедняки, ух, люто им. Буржуйские законы против них, работы не найдешь. Чуть что - с голодухи булку спер - тюрьма, а то каторга до смерти. Тюремщики - псы цепные. Виктор Гюго их пригвоздил. Зато Гаврош! Ну, парень, ну, парень! Оборвыш, гамен, а весельчак, а смельчак! Наш парень, будто в Лонжюмо и родился, такой наш! Про французскую Великую революцию слышали?
 
   - А тебе кто сказал?
   - Да он самый, Виктор Гюго и сказал, - любовно похлопал по обложкам книг Жюстен.
   Понятно, мальчишки заинтересовались писателем Виктором Гюго. К счастью, никто не сообразил полюбопытствовать, где Жюстен раздобыл книги. Может, мадам Надин и месье Ильину было неприятно, чтобы кто-то узнал, что именно они достали Жюстену роман "Отверженные".
   У этих русских, как заметил Жюстен, порядочно тайн и секретов.
   - Но они хорошие люди. Все в Лонжюмо так считают. Немного чудаки, а хорошие. Когда они уедут... Они скоро уедут, - с грустью вспомнил Жюстен, - я расскажу вам всю книгу.
   - Две, - поправили его.
   - Две, и не об одном человеке, не думайте, что только о Гавроше, о многих замечательных людях - рабочих.
   - Рабочие тоже не все замечательные, - перебили Жюстена.
   - Больше замечательных, - спорил он. - Францию Виктор Гюго насквозь знает... Мы о своем Лонжюмо столько не знаем, как он о Франции. Я вам все расскажу, у меня в голове сто картин. Ну, пока...
 
   И мальчишки отпустили Жюстена не только без тумаков, а с любопытством и даже уважением.
   Слыхали, сто картин у него в голове! Наш кюре, наверное, о царстве божьем столько не накопил.
   Между тем Жюстен  прибавлял и прибавлял шагу, вдруг почувствовав, как соскучился об Андрэ. И... Стрекоза выпорхнула ему навстречу, когда он не успел еще войти в двухэтажный каменный домик, где разместилась школьная столовая и общежитие для слушателей, а одну комнату занимали Андрюша с мамой.
   - Где ты пропадал? Ах, какой невоспитанный мальчик! Не предупредил и пропал! - выговаривала Стрекоза, покачивая крылышками белого банта на затылке. Конечно. тотчас выскочил Андрэ, и вспыхнуло бурное обсуждение романа Виктора Гюго. Русские друзья Жюстена, конечно же, его читали и прекрасно помнили героев, их приключения, беды и радости и, разумеется, сцены революционных боев, баррикады, пороховой дым, ужасающую ружейную и пушечную пальбу, кровавое зарево восстания над ночным Парижем. Они, Андрэ и Стрекоза, попросили Надежду Константиновну достать для Жюстена "Отверженных".
 
   Как они все трое любили Гавроша, озорного, веселого, доброго! Рос он без ласки, будто хилая травка, что вырастает на погребе, голодный оборвыш, а не найдешь добрее мальчишки.
   Ранняя весна, вечер, порывистый ветер, черная туча ледяным ливнем заливает город, дождевые струи хлещут, как плетки. А на Гавроше поверх лохмотьев одна старенькая, неизвестно где подобранная шаленка, и ее парижский гамен отдает дрожащей от стужи нищей девчонке.
   Добрый, добрый Гаврош! Смелый Гаврош! Баррикада революционеров бешеным огнем отражает  наступление правительственных войск. Но патроны кончаются. И веселый оборвыш Гаврош оставляет баррикаду, чтобы у подножия ее подобрать патроны убитых врагов для своих, оборонять революцию. Вражеские пули летят в него - одна, другая, третья, а он поет озорные песенки, хохочет и как ни в чем не бывало делает свое дело, собирает патроны. Вражеские пули грозятся, гоняются за ним. Одна настигла. Еще одна. Маленький герой падает, не допев последнюю песенку.
 
   Горько жалели Жюстен и его  русские друзья Гавроша! Зачем его сразили шальные пули? Пусть бы он спасся. Зачем Виктор Гюго его не спас?
   - Андрэ, ты хочешь стать героем?
   - Конечно! Готов хоть сейчас. Только что нет баррикад.
   Жюстен окинул его сочувственным взглядом. Слабак, даже не загорел ничуть.
   - Андрэ, ешь больше. У вас вкусно кормят в вашей столовой. Один раз мадам Катрин дала мне русских щей, о-го! Я тарелку уплел, а она еще налила. Слушай, я еще расскажу про Гавроша.
   - Да ведь я читал.
   - Все равно. Гаврош...
   - Да говори же по-русски, тебя учат русскому, хоть десять слов можешь выучить? - прикрикнул Андрэ.
   - Ладно. Ладно, десяти слов не хватит. Гаврош был проказливый, не паинька. И голодный, на рынке торговка только и гляди, чтобы не упер булку с лотка... Штаны рваные, наши господские дети из замка на шаг его к себе не пустили бы... Они буржуи. Гюго показал трактирщика Тавардье, гад, повесить мало...
   - Мальчики! Гарсон! - раздался звонкий, милый, как весенняя песенка жаворонка, голосок Стрекозы. Она успела слетать домой и вернулась с вестью, что сию минуту вся школа идет попрощаться с Иветтой.  Ведь скоро, совсем скоро отъезд.
   - Собрание?
   - Никакого собрания. Месье Ильин сказал: "Посидим. Поговорим".
   - Ура! - во все горло завопил Андрэ, и они пошагали к Иветте, где взрослые уже сидели на бережку, беседовали.
   - Сколько бы ни протопал по земле, не забыть эту весну и лето. Заряд на душе и в мозгу до скончания века, - сказал кто-то.
   - Радуюсь вашему подъему, но конечной остановкой Лонжюмо  не будем считать. В некотором смысле отправной станцией, да. А дел впереди уймища! - улыбаясь, возразил Владимир Ильич.
   - Полюбили мы вас, и-и-их! - сказал Чугурин.
   - И Надежду Константиновну! И Инессу Федоровну! И Луначарского Анатолия Васильевича. А нашего доктора Александрова! - вторили все.
   Благодарные. Душевные. Растроганные.
   Хорошо на душе у Владимира Ильича.
   Плыло над рекой негромкое, торжественное пение.
 
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут,
В бой роковой мы вступили с врагами...
 
   Иветта не слыхивала таких грозных, зовущих, покоряющих песен. Не оттого ли смолкли деревья над рекой? Не шелохнется ветка, не прошелестит листок. Замерли воды.
 
Знамя борьбы за рабочее дело,
Знамя великой борьбы всех народов
За лучший мир, за святую свободу.
 
   Жюстен не понимает слов, но что-то в этом пении захватывает, тревожно пленяет. Может быть, потому, что сегодня вечер прощания? И звезды сегодня другие. Все небо лучится многоцветными огоньками. Привет, привет вам, люди!
   - О чем песня? - шепотом спрашивает Жюстен Андрюшу, когда песня кончилась, а в душе звучит и поет. Андрюша в смущении. Сказать, что песня о революции, нельзя. Что ответить?
   - Про мечту пели, - отвечает Андрэ.
   Жюстен разочарован.
 
   - Э-э-э! У меня, например, есть желание работать на автомобильном заводе, слесарем, например, на парижском заводе или хоть каком захудалом заводишке. У нас в Лонжюмо работы не найдешь, да и невзрачен уж больно наш кожевенный... А ты говоришь, мечта... Мечта не сбывается, люди придумали потешить себя. как малые ребятенки.
   - А вот и неправда! А вот и неправда! А вот и неправда! - зачастила Стрекоза. - Наша сбудется. И вообще мечта - это дело, только очень большое, огромное. Понятно? Мечта не на словах.  Когда очень захочешь и будешь добиваться, изо всех сил добиваться, мечта сбудется, вот поверь.
   Жюстен слушал. Смотрел на Стрекозу. Ее чуть веснушчатые щеки, чуть толстоватенький носик, пухлые губы, маленькие-премаленькие ушки, в которых посверкивали две красные капельки сережек. Смотрел. Глаз не мог отвести. Его мальчишеское, он считал, по-мужски нечувствительное, сердце страдало. Лишился языка. Со Стрекозой и вообще-то они разговаривали мало, а тут будто онемел. Хотя бы одно словцо! Хотя бы: "Стрекоза, напиши мне письмо. Посоветуй, какие книжки читать?"
   Кажется, малость: "Какие книжки читать?"
 
   Но и такая малость не выговорилась.
   - До свидания, Жюстен! Добивайся поступить на завод. И еще... большого, большого тебе...
   И все. И даже адрес неизвестен, в Париже она будет жить или в России?
   Безветренный, душный вечер висел над иссушенной зноем землей. Отец сидел на табуретке возле дома, сложив на коленях тощие, длинные руки.
   - Что ты сам не свой? - спросил отец, распознав в глазах Жюстена смятение.
   - Ничего. Просто так. Они уезжают.
   - Они и приезжали к нам не на век, - здраво рассудил отец.
   - Удивительные! И вообще Россия их удивительная.
   - Ты там не был. Откуда знаешь?
   - Знаю.
   - Звезда с неба упала, - помолчав, сказал отец. - Август - месяц звездопадный... А как жить, они тебя научили?
   - Научили. Вырасти бы скорее... А наши тоже хорошие люди есть.
   - Всякие есть. Вон еще звезда пролетела. Чьей-то праведной душе бог ангела с доброй вестью послал. Или призывает к себе  на вечный покой. Значит, говоришь, жить научили...

<<<         >>>





____________________________
 
%