"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Вызов на дуэль




Рассказ
 
А.Мошковский
Рис. Д.Пяткина

   В четвертом классе мы обзавелись личным оружием - рогатками из тонкой резинки. Резинка надевалась на пальцы и стреляла бумажными пулями, скрученными из газет или тетрадочных обложек.
   Это оружие можно было мгновенно спрятать в рукав куртки, в ботинок и даже в рот - попробуй, найди!
   В умелых руках это было грозное оружие, и бумажные пули разили точно и "насмерть". Самым метким стрелком в классе был Женька Пшонный. Он при мне на спор стрелял по мухам, выбил из трех возможных два очка: пули расплющили на классной стене одну за другой двух мух, и Женька выиграл два метра резинки.
   Я в этом деле и в подметки ему не годился: из пяти возможных выбивал только одно очко. А другие и того меньше. Меткость Женьки была общепризнанна, и мы даже называли его "Снайпером".
   - Эй, Снайпер, дай списать русский!
   Или:
   - Что сегодня идет в "Спартаке", Снайпер?
   Это прозвище он любил больше своего имени и охотно откликался. Он один владел секретом производства особых пуль: так плотно крутил их и перегибал, что они не раскручивались в полете, были тугими и "убойными": попадет на уроке в шею - взвоешь, какой бы выдержкой ни обладал.
 

    Я продолжал целиться, но кто-то схватил мой "пистолет", меня приподняли и силой уложили на пол - таков был ритуал
   Он же, Пшонный, возродил в нашем классе забытую традицию дуэлей. За какую-нибудь обиду или проступок любой мальчишка мог вызвать другого на дуэль. Женька даже дуэльный кодекс разработал: секунданты отмеряли шаги и мелом чертили на полу линии. С этих линий стреляли. На глаза дуэлянтам надевались специальные очки-консервы, их обычно употребляют мотоциклисты. Двое таких очков где-то раздобыл Женька и выдавал тем, кто не желал мириться перед поединком. Даже при Пушкине и Лермонтове не были, наверное, дуэли такими беспощадно-кровавыми, как в нашем четвертом "Б"!
   Обычно на арифметике (ох, и скучно шел урок!) мы заготовляли пули, крутили их на коленях.
   Хуже всех в классе стрелял Петя Мурашев, маленький, тощенький, с сыпью розовых прыщиков на лбу и серьезными глазами. Ему-то и десятка пуль не хватало, чтоб укокошить на стене одну-единственную муху!
   Да и общеклассных стрелковых соревнованиях он выходил на последнее место. Пули он крутил самые бездарные: они разворачивались, были мягкими, кривыми и летели куда попало, только не в цель.
   Все это было понятно: когда ж ему тренироваться в стрельбе, если все свободное время он был занят Веркой, препротивнейшей девчонкой из нашего класса. Она корчила из себя большую умницу и, наверное, воображала,  что она первая красавица в классе. Ходила Верка в черном платье с белым воротничком, была аккуратно причесана и до отвращения старательно слушала всех без разбору учителей, даже учителя пения.
   Ну, понимаю, историю или географию нельзя не слушать, но чтоб всерьез относиться к пению или скучнейшей арифметике, к запутаннейшим задачкам про пешеходов, от которых голову ломит... А ей все было интересно!
   Так вот, этот худенький Петя все время вертелся вокруг Верки: носил ей читать книги из отцовской библиотеки, делился завтраком, если она забывала. Помогал даже запихивать в портфель учебники. И терпеливо, как часовой на посту, поджидал ее после уроков у двери, если она куда-то отлучалась и не выбегала из школы со всеми...
   Я страдал, глядя на его унижения. Я хотел открыть ему глаза на все.
   Однажды на уроке рисования я бросил на его парту записку: "Петька, твоя Веруха пол-урока смотрится в зеркало. Как ты можешь терпеть это! Очнись, несчастный! Опомнись, жалкий раб! Встань наконец с колен и стань свободным человеком!"
   Я пристально наблюдал за ним: вот его пальцы развернули мою бумажку, вот он прочитал ее и порвал на мельчайшие клочки. У него даже уши не порозовели, и я очень разозлился. Я не ждал от него ответного послания, потому что он, как и эта Верка - заразился от нее, что ли! - был примерным мальчиком и едва ли мог рискнуть написать и тем более бросить во время урока записку на мою парту.
   Даже на переменке не подошел ко мне Петя.
   Но больше всего меня бесило то, что моя записка совсем не задела его. Значит, он считает, что это в порядке вещей? Скоро будет шнурки завязывать на Веркиных ботинках или на руках носить ее в школу!
   Я не вытерпел и подошел к нему со свирепым лицом.
   - Чего не ответил? Отобрал бы у нее зеркало, и дело с концом.
   - Зачем? - И спросил он это таким тоном, что мне захотелось двинуть в его трусливую, рабскую физиономию. - Тебе тоже не мешает хоть раз в неделю подходить к зеркалу. Зарос, как дикобраз. Она девочка и аккуратная, ей нужно...
   После этих слов я окончательно возненавидел Верку. Я не мог видеть ее тонких, прилежно поджатых губок и раскосо-карих глаз, не мог слушать ее точные, спокойные ответы, ее смех на переменках...
   Особенно меня поражала ее аккуратность. Даже в осеннюю грязь приходила она в чистых ботинках, на ее пальцах и лице никогда не было чернильных клякс, тетради ее ставились в пример другим, ее косички с бантиками всегда были тщательно уложены, ни прядка, ни один даже волосок не выбивались на ее лоб, чистый и умный. Ее внимательность на уроках была выше моего понимания.

   Нет, нужны были срочные меры!
   Долго не думая, я выдрал из тетради лист, сунул мизинец в непроливайку и вывел огромными фиолетовыми буквами: "Я дурочка". На переменке сбегал в канцелярию, мазнул обратную сторону листа клеем и незаметно приклеил лист на спину Верке.
   Успех был полный. Ни о чем не подозревая, ходила она по школьным коридорам, и вслед катился смех. Верка ничего не понимала, краснела, металась из угла в угол, как затравленный волчонок, пока лист не отвалился от ее спины: клей в канцелярии оказался неважным.
   На следующий день Верка носила по коридорам огромное объявление "Срочно ищу мужа!" - и хохот всей школы громыхал за ней по пятам. Верка укрылась в классе, где Петя  и сорвал с ее спины мой лист.
   Верка глянула на лист, и глаза ее наполнились слезами. Она села за свою парту, отвернулась к стенке, и мне было видно, как вздрагивает ее спина.
   Я торжествовал: получила по заслугам!
   Но кто-то выдал меня. В классе нашелся предатель. Меня отчитал классный руководитель и пообещал рассказать обо всем отцу. Но это было еще не все. На большой переменке ко мне подошел Петя, этот раб и слюнтяй, подошел, маленький, бледный, с серьезными глазами, и, заикаясь, сказал:
   - Вввы-зываю тебя на дуэль!
   Я даже опешил: он и дуэль - это просто не вязалось. Ни с кем еще он не дрался и драться не собирался.
   - Проваливай! - сказал я. - Что с тобой связываться? Сначала стрелять научись.
   И здесь случилось непостижимое. Все ребята, как сговорившись, заорали:
   - Нет, ты не должен отказываться! Это против закона!
   Я даже отступил к стене. Я ничего не понимал. Ну что я сделал им плохого? Только проучил эту самую Верку, и здорово проучил. То все были за меня и смеялись, а то вдруг переметнулись на сторону Петьки... И среди них был даже Женька Пшонный... Вот она какая, оказывается, жизнь!
   "Ну что ж, драться - так драться", - твердо решил я и поклялся посильнее влепить в Петькин лоб пулю. Пусть знает, как иметь со мной дело. И всем им отомщу!
   Тут же были выбраны секунданты, отмерены десять огромных шагов в проходе между партами. Всеми приготовлениями распоряжался сам Пшонный. Он провел мелом на полу две черты и приказал закрыть на стул дверь, чтоб не вошел дежурный по этажу учитель.
   - Уважаемые дуэлянты, - обратился к нам, как требовали правила, Женька, - в последний раз предлагаю вам помириться и подать друг другу руки. Ты виноват перед Верой, извинись, и все будет...
   - Нет! - закричал Петя. - Никаких извинений, будем стреляться!
   - А я и не собираюсь извиняться! - отрезал я. - Принимаю вызов.
   Я был уверен, что Петя доживает свои последние минуты на этой земле, и твердо, сквозь зубы произнес:
   - Прощайся с жизнью , презренный!
   Нам были выданы очки-консервы и по одной пуле Женькиного производства: они должны быть одинаковыми. Потом Пшонный оглядел наши "пистолеты" - надетые на пальцы резинки - и важно сказал:
   - Противники, на линию огня!
   Мы стали возле начертанных мелом линий, и Пшонный проверил, чтобы никто из нас не переступил их.
   - Начинайте! - деловито сказал Пшонный.
   Мы стали целиться.
   Большие квадратные очки, туго сжатые на затылке ремешками, больно врезались в лоб и щеки. Все, кто был в классе, выстроились у стен. Я хладнокровно целился в розоватый Петькин лоб. И здесь кто-то задергал дверью. Стул, одной ножкой продетый в дверную ручку, запрыгал.
   Я, сжав губы, оттянул, насколько мог, назад резинку - удар должен быть убийственным! - и готов был уже разжать пальцы с пулей, как вдруг - нет, в это нельзя было поверить! - в мою грудь ударила пуля.
   - Падай! - заорали ребята. - Падай, ты убит!
   Я продолжал целиться, но кто-то схватил мой "пистолет", меня приподняли и силой уложили на пол - таков был ритуал.
   Потом я встал, сорвал с лица очки-консервы, сдернул с пальцев резинку и ушел в коридор. Я не мог никого видеть. Они предали меня и были рады моей гибели. И как это он попал? Но что я мог поделать? По принятому нами же закону отныне я на неделю лишался права участвовать в дуэлях и должен был подчиниться этому.
   Я был убит на дуэли и, как понял это попозже, в седьмом классе, был убит по заслугам.


 
Конец
 
1960-е
 

 


  Скачать рассказ в электронной
  версии в форматах exe и pdf: