"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Знаменитая избушка у антонова колодца

   
   
Рассказ
    Ю.Алешковский
    Рис. В.Орлова

   Однажды мы с Шуриком по страшной жаре шли на озеро. В деревне было тихо - тихо. Даже ласточки не носились в небе. Даже куры не копошились в тени под плетнями, а лежали, распустив крылья. За неделю жары небо выгорело, как моя голубая майка.
   Мы шли по дороге, почти по колено в мягкой пыли, но нам казалось, что мы стоим на месте, а пыль обтекает нас, как горячая мягкая речка.
   Я то и дело проклинал циклоны и антициклоны и жалел, что из-за жары наша вожатая Валя откладывает поход по местам боевой славы.
   Мы брели и брели по дороге, потом окатили друг друга холодной водой у Антонова колодца и подошли побеседовать с самим дедом Антоном.

   Он сидел на скамеечке у калитки и сворачивал самокрутку. На ногах у него, как всегда, были старые валенки, на плечах телогрейка, на голове ушанка.
   И только мы, приплясывая, чтобы согреться после холодного душа, подошли к деду Антону, он зашелся кашлем и, честное слово, нам стало страшновато, как в кино при первых кадрах журнала "Фитиль".
   В груди у деда Антона что-то зашипело и сипло затрещало, как будто в ней горел бикфордов шнур. Дед слегка согнулся, вытаращил глаза, и мы, замерев от страха, бессильные чем-нибудь помочь, ждали мгновенья, когда он взорвется кашлем. И когда дед Антон наконец взорвался, мы с облегчением вздохнули и обрадовались, что его не разорвало на части, как ящик в первых кадрах "Фитиля".
   - Хм! Змеиное жало! - сказал дед Антон, вытирая слезы и улыбаясь оттого, что с ходу одолел кашель.
   - Это у вас все от проклятого самосада, - заметил Шурик.
   - Не в махре дело. Изба сырая. Посему и зверствует кашель, - пояснил дед Антон.
   Шурик встрепенулся. Ему с самого начала каникул не терпелось чем-нибудь заняться.
   - Мы и пришли проверить вашу избу. Нам поручили. Пошли посмотрим.
   Я толкнул Шурика локтем, но он только отмахнулся.
   Дед Антон, так и не закурив, кряхтя встал, и по тропке, заросшей жесткой травой и подорожником, мы прошли к избе. Мне подумалось, что мало кто ходит к деду в гости, и стало его жалко, старенького и одинокого.
   - Ну и ну! - сказал я, а Шурик удивленно свистнул.
   Избушка с одного края здорово покосилась, доски цоколя и нижние бревна прогнили, крыша во многих местах была залатана чем попало, а треснутые темные стекла окон заклеены полосками газет.
   В общем, казалось, что избушка держится на земле каким-то чудом и что жить ей осталось еще одно лето. А если ураган, то и того меньше. Вот только наличники и резные карнизы все еще были красивы, и резьбы такого рисунка не было больше ни на одной избе в нашей деревне.
   - Сколько лет ей стукнуло? -  деловито спросил Шурик, пощелкав пальцем по срубу.
   - Двести с лишком!.. Сыра... Сыра, - сказал дед Антон.
   - Это... э... это значит?.. - прошептал пораженный Шурик.
   - Со второй половины восемнадцатого века! - быстро подсчитал я. - Еще крепостные здесь жили... А сколько царей она пережила. А войн? И всего - всего!
   Странно как-то было смотреть на избушку, такую древнюю свидетельницу истории. Птицы, когда вили гнезда, повыщипали из сруба шпаклевку, и она торчала, как вата из телогрейки деда Антона.
   Тут Шурик разошелся.
   - Эх, товарищ дед Антон! Ведь во всех же газетах пишут "берегите старину". А вы? Да если б я в такой старой избе жил, я бы... дышать на нее боялся... я бы, как в музее, в тапочках по полу ходил.
   - У самого уж и сил нет, а правление что беспокоить. У них без меня дел хватает. Доживем, - виновато сказал дед Антон. - День прошел - и слава богу.
   - Э-э! Так не пойдет! - Шурик погрозил ему пальцем: - Значит, вы, как Людовик, рассуждаете? Как король? Значит, после вас хоть потоп? Вы тут кашляете, чихаете, здоровье портите, а реликвия... Это реликвия? - спросил меня тихо Шурик. Я кивнул. - Реликвия пропадает на ваших глазах. Ну, теперь я так не оставлю этого дела. Пройдемте внутрь!
   Войдя в избу, мы словно окунулись вдруг в озеро: так в ней было сумеречно, прохладно и тихо. И перекошенный пол накренился, будто палуба старого корабля во время шторма. Шурик бегал по избе, ахал, повторял то и дело: "Такая старая реликвия! Ну и ну!" - и тормошил деда Антона. Наконец Шурик присел на лавочку и таинственно сказал:
   - Ведь раньше ваша изба стояла прямо у дороги, у большака. Так? И вот сидите вы у калитки, покуриваете, а мимо вас проезжает карета и вдруг останавливается. Так?
   - Частенько бывало, - сказал дед Антон.
   - А из кареты вылезает какой-нибудь знаменитый человек... Ну... там... путешественник... художник или писатель и запросто с вами разговаривает.
   - Бывали и писатели...
   - А какие? - Шурик задумался. - Может, Лев Толстой? Борода такая белая, вроде вашей, и волосы длинные, седые? Он?
   - Да ведь и вправду похоже... был один такой в больших годах... - покорно согласился дед Антон. - Только борода погуще.
   - Хватит голову морочить человеку, - сказал я Шурику. - Пойдем лучше добьемся, чтобы ремонт сделали! Чего уж вспоминать!
   - А я вспомню... вспомню... Чего же не вспомнить? - забеспокоился дед Антон.
   Я понял, что ему просто захотелось поговорить, потому что скучно сидеть одному и смотреть на дорогу. Шурик же загорелся, словно бы и вправду напал на след Льва Толстого. Дед Антон не успевал отвечать.
   - Одет он был как - в толстовку? Знаете - много складок... вроде халата, только через голову одевается. И воротничок белый?
   - А и впрямь белый, - подумав, ответил дед Антон.
   - В сапогах был?
   - А то в чем же? - обидчиво сказал Антон.
   - Глаза голубые? Пристальные?
   - Всего тебя насквозь!
   - А нос? Мужественный? Широкий книзу?
   - Простой вроде бы нос.
   - Все сходится! - чуть не застонав от счастья, крикнул Шурик.
   - Ну и что он сказал, когда когда вышел из кареты? - спросил я ехидно.
   - Стоп! Стоп! Допрос на время прерывается! - сказал Шурик. - Сейчас нужно устроить очную ставку. Вернее, сначала опознавание, а очную ставку потом. Только тогда двинемся дальше по следу. Пошли!
   Шурик прямо вытащил меня из избы. Дышал он от волнения прерывисто и часто.
   - Ты понимаешь, завтра весь мир узнает, что Толстой в нашей деревне бывал!
   - А почему ты думаешь, что это неизвестно?
   - Бывает так! Не все о писателях известно. Я сам видел заголовок в газете: "Новые страницы биографии Лермонтова". Так и с Толстым! Пошли в школу! Быстрей!
   Десятиклассники, ожидавшие в коридоре вызова на экзамен, посмотрели на нас с завистью.
   В зале, где была галерея великих людей, встав под портретом Толстого, Шурик сказал:
   - Давай стул. Снимем его. Не соображаешь зачем? Ну, потом поймешь...
   После Толстого мне пришлось снять портреты Тургенева, Чернышевского и дедушки русской авиации Жуковского, так как, по словам Шурика, ""опознаваемый" Толстой обязательно должен был находиться среди нескольких человек. Правда, я отказался уносить из школы Леонардо да Винчи и Ломоносова, потому что первый жил и работал в древности и никогда не приезжал в Россию, а Ломоносов не имел бороды.
   Мы сложили портреты и понесли их, как носилки. Шурик впереди, я сзади. В коридоре нас несколько раз спрашивали: "Куда это вы их?" Шурик загадочно отвечал: "На опознание..."
   Хорошо, что десятиклассникам было не до нас.
   Из-за того, что в избе было темно, мы решили провести опознание в саду и приставили портреты к стволам яблонь.

   - Ну, дед Антон, который был у вас в гостях? - торжественно спросил Шурик.
   Дед Антон рассматривал портреты, расспрашивал про каждого великого человека, заботился ли он "о нас, мужиках" и что-то не спешил опознать Толстого. Наконец, смахнув со лба Льва Николаевича белый лепесток яблони, хитро прищурился и сказал:
   - Энтот.
   Шурик от радости бросился к нему на шею. Мне показалось странным, что все как-то очень уж правильно сходится. И главное, лицо деда Антона при ответах становится озорным. "А не ведет ли дед, как говорят в детективных книжках, большую игру? Не вздумал ли он с помощью Толстого отремонтировать избу?"
   Такое подозрение было мне неприятно, но я решил обязательно проверить, бывал ли Толстой в нашей губернии.
   - Ну, дед Антон, держитесь! Здесь музей будет! - пообещал Шурик.
   - А меня куда ж? - спросил дед Антон.
   - Сторожку выстроят, - успокоил его Шурик.
   - Пошли, - сказал я ему. - Надо биографию Толстого теперь почитать. Ты что о нем знаешь?
   - Ничего.
   - И я ничего. До свидания, дед Антон! Мы скоро вернемся, - сказал я.
   - Вот дела! - заахал Шурик. - Он ходил по этой самой дорожке, пил из колодца воду, которой мы обливались! - Это Шурик сказал с упреком. Вроде бы такой водой нельзя нам было и обливаться. - Но мы добьемся. Иди читай биографию, а я пойду подыму в правлении шум.
   Мы разошлись в разные стороны.
   В школьную библиотеку меня не пустили. Там проходила какая-то инвентаризация. Тогда я пошел к своей соседке, выпускнице Вале Поляновой. Она сидела на крыльце и плакала.
   - Засыпалась, - спросил я.
   - Четверка, - сказала она.
   - Хм... чепуха, - заметил я.
   - Для меня это гибель, - твердо заявила Валя.
   - А на чем ты засыпалась?
   - На Толстом... - Валя всхлипнула.
   Мне стало жутковато: в течение дня столько совпадений и везде Толстой, а я только что хотел попросить у Вали учебник литературы, чтобы прочитать его биографию.
   - Все ответила... в каком родился и умер, основные романы, - продолжала причитать Валя, - что мяса не употреблял, а почему был зеркалом революции, не смогла с перепугу... раскры-ы-ть...
   - Почему же он мяса не ел? - удивился я и сглотнул слюнки.
   - Дал клятву на религиозной почве. Стал вегетарианцем. Не курил и не пил вино, вот почему. Всему миру это известно.
   - И никогда даже курятину не ел и уху из пескарей?
   - Никогда, - сказала Валя
   У меня мелькнула удачная мысль, и только я направился к деду Антону, как на крыльцо выбежал наш директор Павел Иванович и закричал:
   - Десятый класс! Где десятый класс?
   И я понял, что он чем-то взбешен.
   - Все ушли, - сказала Валя.
   - Здесь никого, кроме вас, не было! - кричал директор. - В школе проходит инвентаризация. Я обвинен в недостаче. Если через час четыре портрета не будут висеть на своих местах, я отстраню от экзаменов весь класс!
   Я понял, что лучше признаться сразу, и сказал:
   - Портреты в полном порядке... вы не беспокойтесь... - и, чтобы не вдаваться в объяснения, смылся.
   Павел Иванович что-то кричал мне вслед. Но я ничего не слышал.
   Когда я прибежал к деду Антону, он, расположившись перед портретами, крошил в блюдце с медом кусок хлеба.
   - Вы что ж на обед ни мяса, ни рыбки не едите? - начал я издалека.
   - Потребы нет, - сказал дед. - Я теперь такой едок - овощ, хлеб да медок. Отцова поговорка. С организмом как ведь бывает?..
   Мне не терпелось, и я вежливо перебил деда.
   - Простите... Вы чем-нибудь угощали того писателя, что на портрете?
   - В те годы я еще мясцом баловался, - с аппетитом чмокнув, сказал дед Антон. - А угощал я всегда гостя щами с кашей и салом.
   - А в щах было мясо? - замерев, задал я самый главный вопрос.
   - Дурак ты, что ль? - дед Антон даже глаза на меня вытаращил. - Таких вопросов не задавай. Молчать буду.
   - Вот и хорошо! Вот только еще один! - обрадовался я. - А выпить перед таким вкусным обедом... вы его угощали?
   - Да без моей рябиновки и ореховки я гостя за порог не выпускал.
   - Так и запишем, - сказал я, - "двух сортов выпивка", - и тут Шурик, который, оказывается, вернулся и слушал наш разговор но не вмешивался, взорвался:
   - Мы тут на след напали, по местам нашей славы идем, а ты заладил насчет выпивки и закуски! Меня другое интересует! Дед Антон, Толстой призывал царя свергнуть?
   - А как же! - дед Антон подмигнул Толстому.
   - Вот и запиши: "активно призывал", - сказал мне Шурик. - А интересное что-нибудь рассказывал он? Про Хаджи Мурата или Жилина с Костылиным, или "Войну и мир".
   - О многом говорено было... Война дело дрянь... Змеиное жало! - дед сплюнул.
  
Я записал все в тетрадку и попросил деда Антона поставить свою подпись. Но он как-то заулыбался, закашлялся, сказал, что сроду ничего не подписывал, и налил нам по полстакана меду.
   Когда мы несли портреты в школу, я сказал Шурику, что у меня есть доказательства того, что гость деда Антона не мог быть Львом Толстым, но все равно ремонта избы нужно добиваться.
   - Может, без Толстого попробуем? - предложил я.
   - Сравнил! Кто такой дед Антон? Пробуй, если хочешь! Я добьюсь всего сам!
   Так, проспорив и разругавшись, мы незаметно дошли до школы и по дороге раз десять отвечали, что не в сельпо мы купили портреты, что они казенные.
   Павел Иванович, увидев нас, сразу закричал:
   - За хулиганство исключил вас из турпохода!
   - А вы помните, как при помощи дедукции мы отыскали пропавший классный журнал? - спросил, не испугавшись, Шурик. - Портреты тоже нужны были для дела.
   Павел Иванович прямо застонал от возмущения, но связываться с нами не стал. Он схватил портреты и побежал в школу, наверно, к своей комиссии по инвентаризации.
   На следующий день я составил для себя план действий. Он был прост: собрать документы деда Антона, справки о здоровье и, если в правлении откажут в ремонте избы, пойти за помощью в комсомольский прожектор колхоза.
   Дед Антон обрадовался мне и охотно вынес на крыльцо старый альбом с документами и фотографиями. Я рассматривал их и откладывал в сторонку всякие пожелтевшие справки с печатями.
   Вдруг на одном снимке я увидел красивую, как в сказке, избушку, а перед ней молодого мужчину и женщину, наверно, его жену.
   - Узнаешь? - спросил дед Антон. - Время, брат, время...
   Я кивнул, хотя не узнал его. И избушка-красавица была непохожа на нынешнюю. Но фотокарточка пригодится еще для плотников! Они запросто все по ней восстановят.
   Напоследок я развернул вырезку из газеты, вот-вот готовую рассыпаться от ветхости. Начал читать и задохнулся от волнения. Заметка была о том, как в 1925 году в нашей деревне образовался колхоз, как бандиты старались его уничтожить и однажды ночью подожгли
конюшню. Кончалась заметка так:
   "А первый наш конюх Антон Ларин как чуял беду и босиком по снегу прибежал спасать общее имущество - живых лошадей. Под выстрелами бандюг, рискуя опалиться дотла, он сорвал засов с горящих дверей и спас обезумевших лошадей. И когда его, обгорелого, клали в сани везти в больницу, он сказал последние свои слова: "Ну, вы тут пашите да сейте..." - и умолк. Прощай, Антон! Жить тебе в наших сердцах вечно. И в истории тоже. Мы выполним план посевной!
                                                                                               Партсекретарь Егор Бушуев".
   У меня комок подступил к горлу, и я покраснел: ведь мы с Шуриком не раз смеялись смотря на лицо деда Антона. Мы думали, что он по рассеянности забыл побрить правую щеку, а она, значит, была обожжена при пожаре...
   - Дедушка, значит, вас тогда похоронили? - спросил я, потому что молчать было жутковато.
   - Как говорится, выжил. Выходили в больнице. Ноги вот с тех пор больно мерзнут. И рука - как у вареного рака клешня. А коней я ввек не дам в обиду, - и дед Антон погрозил кому-то пальцем.
   "Вот это повезло! Вот это - боевая слава, а мы за ней за триста километров в поход собирались", - возликовал я про себя, разобрал до конца все бумажки в альбоме и обнаружил второй важный документ. В нем было написано:
   "Настоящим подтверждается, что колхозник Антон Ларин сознательно и от души  передал обществу колодец, принадлежавший ранее ему одному, и что общее собрание постановило впредь именовать колодец "Антоновым".
   - Что же, в нем вода особенная? - спросил я.
   - Хрусталь! Вот какая вода. Поэтому и всякий гость ко мне часто захаживал. Не мог мимо проехать, - похвалился дед Антон, задумался, закашлялся и что-то пробормотал, наверно, вспоминал прошлое.
   Захватив снимок избы и два исторических документа, я побежал к председателю и в дверях правления столкнулся с Шуриком. Он чуть не плакал.
   - Ну, что? - спросил я.
   - Выгнал. Но я до Москвы дойду!
   - Давай, давай, - сказал я и смело рванул дверь председательского кабинета.
   Услышав и от меня про ремонт избушки, председатель прямо взревел от досады.
   - Спрашивал осенью: "Надо чего, Антон, или не надо?" Сказал ведь: "Не надо". А теперь ходоков посылает? Насчет Толстого не темните. Не маленький! А если он даже выпивал и закусывал в Антоновой избе, то что ж теперь? Снимать плотников со свинофермы? А?
   Тут, чтобы не спорить без толку, я выложил документы на стол и сказал:
   - Вот - читайте! Дед Антон свой колодец людям отдал и жизнью рисковал, а вы... Эх!
   От злости и волнения я больше ничего не смог добавить.
   Председатель раз пять прочитал заметку о подвиге и справку о колодце и хмуро сказал:
   - Верну это Антону сам. Иди.
   Примерно недели через две к Антонову колодцу подъехал ЗИЛ с прицепом. Грузчики скинули у калитки кирпичи, мешки с цементом, бревна, доски, тес, гвозди и разные другие материалы для деда Антона. Он что-то говорил грузчикам. А те смеялись и отмахивались от него.
   Тогда дед Антон сел в кабину и велел отвезти его в правление. Что уж он там объяснял, осталось неизвестным, но возвратился дед на председательском "газике" очень довольный.
   Шурик все время радостно вился около него, а со мной не разговаривал. Он был уверен, что ремонт - его рук дело и уже примерил место между окнами для мемориальной доски, которую выкрасил под мрамор.
   Я собрал ребят, и мы каждый день помогали плотникам. Ошкуривали бревна, строгали, замешивали раствор для печника, подтаскивали кирпич и поднимали на чердак ведра со шлаком.
   Между тем по деревне прошел слух, что в избе деда Антона будет теперь музей, так как в ней гостил великий человек, и что сам дед Антон продал избу за большие деньги и надумал купить финский домик и мотоцикл "Ява".
   А у колодца старушки говорили, что тут вот прямо хотят построить фабрику и разливать воду в бутылки и продавать всему миру за десять копеек без посуды. И что название воды будет "Антонова".
   Сам дед Антон ни на какие вопросы не отвечал, только посмеивался, покашливал да покуривал. И помогал всем как мог.
   Наконец плотники сняли леса и вставили новые стекла. Девчонки вымыли полы, а мы вывезли мусор в балку  и посыпали песком дорожку.
   А в воскресенье около избы деда Антона неожиданно собралось много народа. И все заходили в сад, как будто в парк, без спроса, чтобы получше рассмотреть красавицу избу.
   Из-за выкрашенной голубой краской резной причелины, словно краешком косынки окаймлявшей крышу, и окон, чисто глядящих в сад, избушка казалась помолодевшей лет на двести.

   Шурик подошел ко мне с мемориальной доской.
   Я прочитал надпись и расхохотался:
   "Здесь до революции гостил Лев Толстой и  беседовал с Антоном Лариным. Охраняется, как памятник старины, государством".
   - Быстрей все закрась, кроме последней строки, - сказал я. - Толстого здесь никогда не было!
   - Это почему же?
   - Потому что при расследовании надо владеть логикой. Как Шерлок Холмс. Чем дед Антон угощал Толстого?
   - Щами с мясом... и кашей с салом, - сказал Шурик.
   Тогда я как можно таинственней рассказал ему, что Толстой не употреблял мяса, а ел овощи, хлеб и мед, и что дед Антон тоже так питается.
   Шурик спросил:
   - Может, напишем: "Возможно, здесь гостил"... А?
   - Очковтирательство, - сказал я.
   - Ну, тогда: "Остановился бы, если бы проехал мимо". Ведь не мог бы не остановиться. Ведь красота, не избушка! - канючил Шурик.
   Но тут начался митинг.
   Все произошло быстро. Председатель прочитал заметку, найденную мной, и справку про колодец, отданный дедом людям. Все закричали "ура", и многие трясли деду Антону руки.
   - Не годится нам забывать своих героев, и молодцы ребята - ученики нашей школы, что занимаются важным делом. Голова у них на плечах имеется. Это - точно. Спасибо им!
   После того как все разошлись Шурик спросил у деда Антона:
   - Дедушка, а зачем вы все-таки вели с нами эту игру?
   - Как зачем? - удивился дед Антон и простодушно ответил: - Чтобы поиграть. Скука же нам без игры.
   Шурик тут же вспыхнул:
   - А у нас в деревне есть еще, ну, так сказать, дедушки, которые что-нибудь спасали или тушили?
   - Вот Степка Козлов, ровесник, тоже одинок... Печь бы ему надо переложить, - сказал дед Антон, подумав.
   - А он что совершил? - сказал я.
   - Сорок два года, день в день, пастухом был. Вот что совершил. Попробуй-ка сам! - сказал дед Антон.
   - А ведь действительно! Не шутка. Я тут как-то неделю в подпасках ходил... - согласился Шурик, и мы решили завтра же составить список знаменитых стариков нашей деревни.
 
Конец

1960-е
 

 


  Скачать рассказ в электронной
  версии в форматах exe и pdf: