"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Застава на Якорном поле 3









Владислав КРАПИВИН
Рисунки Е. Медведева

Застава на Якорном поле
Повесть-сказка

3. Паутина. Кантор

   - ...А теперь давайте про все еще раз, по порядку. Хорошо? - Заботливый голос, внимательные глаза под  седыми бровями, спокойное морщинистое лицо...
   Сперва-то на мальчишку прикрикнули: ворвался, мешает работать, что за дети пошли! Потом примолкли, позвали вот этого. Судя по широким шевронам Дорожной сети - главного диспетчера. Он сразу попросил выйти из дежурной комнаты всех, кроме мальчика. Усадил его. Обратился на "вы", хотя нескладно притулившийся на краешке кресла посетитель - в перемазанной, порванной майке, с грязными полосками на лице, с каким-то мусором в волосах - явно не тянул на роль серьезного собеседника.
   - ...Все, как говорится, разложим по полочкам...  Вы лицеист шестого класса Матвей Радомир...
   - Да...  ("Господи, какая разница!  При чем тут это?")
   - Вы говорите, что ваша мама погибла год назад, когда возвращалась на аэротакси-автомате из Бельта. Взорвался двигатель антиграв...
  Да, так ему сказали. Эти двое, которые пришли тогда...  Летчик и тетка из опекунской конторы...  Когда взрывается антиграв, остается облачко атомной пыли. И никакого следа от человека. Разве что эмалевый медальон на серой стене в Парке памяти. Зачем он, медальон...  Взрыв этот - редчайший случай. И вот же ударила злая судьба. И не кого-нибудь, а маму. И его, Ёжики...

   Он закричал тогда этим двоим, что они врут и пусть убираются. Летчик стоял молча, закусив белые губы, а опекунская чиновница деловито совала Ёжики под нос какую-то пахучую дрянь и говорила, что он должен куда-то пойти. Вместе с ней, с этой теткой...  Он оттолкнул ее плечом, заперся в своей комнате, залился слезами. Случившемуся он поверил сразу, хотя и кричал, что это неправда...  Не раз он видел в жутких снах, что с мамой случилось непоправимое.  И просыпался с мокрым лицом, перепуганный и благодарный за вернувшееся счастье. А теперь не проснешься, не стряхнешь эту страшную черноту...  А может, опять сон?!  Нет, хоть голову расколи о глухую дверь

   Из-за двери кричали, уговаривали, чтобы вышел.
   Они что?  Мало им, что нет мамы, они хотят, чтобы он оставил д о м!  Е г о дом!  Где все его и мамино!
   Он прижался к полукруглому цоколю кондиционера. Пластик был холодный...  Как труба в том бункере...  Как песок в красной пустыне, когда лежишь навзничь и смотришь в лиловое небо, где звезды и маленькое колючее солнце...  Не надо об этом, так нечестно защищаться от горя. Это будто измена маме!..  Но как иначе выдержать, как отстоять дом?..  Всадники-итты подъезжают, смотрят с высоты боевых седел на упавшего мальчишку. Они не ведают ни боли, ни горечи, ни страха. Они как марсианский лед...
 
   Нет, горе не стало тогда слабее, но сжалось в тугой черный ком. Слезы остановились. Мысли стали четкими, и в руках появилась сила. Через окно он выскочил в сад, ухватил из травы шланг, подключил к вентилю большого давления. Протянул резиновую змею к себе в комнату, с медным наконечником наперевес вышел в холл.
   "Уходите..."
   "Мальчик! Мы понимаем, что..."
   "Уходите. Это наш с мамой дом".
   "Но..."
   Тугая струя вымела из крытого стеклом холла чужих людей. Тогда он сорвал на щитке пломбу и включил силовое поле...

   - Да, мне сказали... - прошептал он. - Что она...
   - Я понимаю, вам тяжело, хотя и время прошло...  Вы говорите, что ваша мама работала  у нас в системе консультантом и что это ее голос записан для объявлений на кольце...  Да, замечательный голос...  И сейчас ты услышал его на какой-то новой станции?
   - Да! - Ёжики дернулся вперед.
   - Но послушай, мальчик... - Диспетчер мягко перешел на "ты". - Я понимаю, тебе хочется такого вот...  чуда, одним словом. И ты решил, что ее записали недавно, да?  Господи, боже ты мой...  По-твоему, значит, тебя обманули, и мама где-то прячется?  Но зачем это?  Подумай...

   Он думал!  Пока бежал и ехал, столько было горячечных мыслей, что болью и звоном отдавались в голове...  Может, она попала в аварию и стала калекой и хирурги бессильны, и она не захотела жить с сыном, чтобы не пугать его уродством...  Или встретила какого-то человека, полюбила его, и они решили пожениться, а человек этот не хочет, чтобы у нее был сын...  Дико думать такое про маму, но все это было бы в миллион раз лучше, чем ее совсем нет на свете...  Ну, пусть она не хочет его видеть, лишь бы она была!..

   - Малыш, - неуверенно сказал диспетчер. - Ну как тебе объяснить? Ты ведь уже не маленький...  
   Ёжики не заметил этой нелепицы - "малыш не маленький". Он сказал тихо  и отчаянно:
   - Голос-то ведь е с т ь.  Откуда он взялся?
   - Голос...  Да акустический компьютер смоделирует по образцу любую речь. Чтобы не отличалась от других объявлений.
   - Нет... - Ёжики упрямо махнул волосами (и полетели семена-парашютики) - Т а к  не смоделирует, это живой голос.  Ну, зачем компьютер станет делать вдох между словами?  Сперва "Якорное", потом...  такое короткое дыхание и тогда уж - "поле"...
   - А...  что это за слова?
   - Ну, название станции! Я же объясняю...
   - Постой, мальчик... - Диспетчер нагнулся к нему так быстро, что Ёжики, словно защищаясь, вскинул коленки, вдавился в кресло. - Послушай, малыш...  такой станции нет.
   - Как это нет?!
   - "Якорное поле"?
   - Да!
   - Нет. Ты что-то...  путаешь, наверно...
   - Но я был там только что!  Она перед "Площадью карнавалов"!  Маленькая такая станция, с окном и кораблем!  А наверху поле и якоря!..

   Ёжики хотел уклониться, но диспетчер все же дотянулся, большой холодной ладонью потрогал ему лоб.
   - Вы что, думаете, я больной?
   Диспетчер вздохнул:
   - Думаю, зачем ты морочишь мне голову?
   - Вы сами морочите мне голову! - Ёжики крикнул это с дерзостью отчаяния. Вскочил. Диспетчер смотрел внимательно и печально. Ёжики обмяк, прошептал: - Можно же убедиться, тут ехать три минуты. Сразу за "Площадью карнавалов"...  Ой, нет, надо сперва назад, до "Солнечных часов", а потом обратно...
   - Почему? - спросил диспетчер строго и чуть насмешливо.
   - Ну...  там же, на "Якорном поле", только один путь, линия "Б"...  Там маленькая станция, даже поезд весь не влазит... - Под взглядом диспетчера Ёжики совсем сник. Но тут же сердито вскинулся: - Вы сами должны знать, вы главный!..
   - Угу... - неопределенно отозвался тот. - Посиди минутку, я кое-что выясню... - И вышел.
   "Зачем он скрывает?  Военная тайна?  Но в нынешнее время уже не бывает военных тайн...  Никакой компьютер так не сделает мамин голос..."
   Но надежда становилась все меньше, а тоска была большая. И пусто было, тяжело и тихо. Лишь еле слышно гудели за могучими стенами поезда.

   Диспетчер вошел. Ёжики опять сказал ему сквозь подобравшиеся слезы:
   - Можно ли поехать и проверить...
   - Да зачем же ездить-то?  Смотри... - Во всю стену диспетчерского пункта засветилась схема путей. Желтая паутина - Внутреннее, Среднее кольцо и Большое кольцо, ломаные линии частых радиусов. И в этой паутине, как разноцветные мухи, бьются огоньки станций. С красными буквами названий.
   - Иди сюда.
   Ёжики через силу подошел.
   - Смотри: вот "Площадь карнавалов", вот "Солнечные часы"...  Где здесь "Якорное поле"?
   Не было "Поля".
   - А, может, в другом месте? - сказал диспетчер. - Пожалуйста. Набери название сам.
   Светящиеся клавиши пульта плохо были видны сквозь мокро-липкие ресницы. Ёжики проморгался,  без всякой надежды набрал по буквам: "Я-К-О-Р-Н-О-Е-П-О-Л-Е". Пикнуло в динамике, зажглось на экране: "Извините, такой станции нет..."
   - Но она же совсем новая... - прошептал Ёжики.
   - Надеюсь, ты не думаешь, что новую станцию могут не подключить к сигнальной сети?

   Именно так он и думал!   Но ничего не сказал. Светящаяся схема путей нависла над ним и словно придвигалась. Будто хотела опутать клейкой паутиной...  Она была лживая, эта схема! Ёжики так и хотел крикнуть. Но горло распухло от подступивших слез. Он закашлялся. Поплыло в глазах. Ёжики шагнул назад, опять сел.  Уперся лбом в ладони, локтями в колени. Жалким клочком мотнулся у плеча полуоторванный рукав.
   Ведь именно там, на станции, он порвал майку. На лестнице. Значит, лестница есть!  Станция есть!  Он поедет сейчас туда опять, увидит, докажет себе и другим!
   Он хотел это яростно бросить диспетчеру, вскинул на него мокрые глаза. Но диспетчер смотрел мимо Ёжики, на дверь. Сказал торопливо:
   - Да-да, прошу вас...
   Ёжики сел пружинисто и прямо. В дверях стоял Кантор.

   Оказалось, что на улице уже лиловый вечер. Такой же липкий и душный, как день. Но под прозрачный колпак автомобиля тут же накачало свежего воздуха. Даже с запахом сосны. Кантор сказал в микрофонный раструб автоводителя:
   - Сектор "Зет", четвертая линия, на тройном желтом два отрезка налево...
   Он всегда точен и спокоен, Кантор...
   Поехали...  За прозрачным пластиком исказилась, уплыла назад светящаяся башня "Трамонтаны", по мягким изгибам стекла побежали отблески рекламы. Ёжики вдавился в пухлые подушки заднего сиденья.
   
   Кантор сидел впереди. Видны были крупные покатые плечи, лысина, маленькие круглые уши и край очков. На тонкой никелевой оправе загорались искорки.
   Зачем он носит очки с оптическими стеклами - такую дикую старомодность?  Хочет показать, что весь в заботах и нет у него времени на возню с контактными линзами или на операцию с гибким хрусталиком?..  И лысина. Не больше недели надо, чтобы в парикмахерской вырастили человеку шевелюру любой пышности, а он...  Или считает, что такая внешность самая подходящая для педагога-профессора и ректора?
  
   Кантор, без сомнения, чувствовал взгляд лицеиста Радомира. Но не оборачивался и молчал. В молчании были деликатная укоризна и в то же время как бы  понимание и уважение странностей своего ученика. "Что делать, господа, в лицее каждый ученик - тысяча загадок и проблем..."
   "Однако долго вы не промолчите, господин ректор, я вас знаю..."
   - Право же, Матиуш, такого я не ожидал... -  Кантор слегка обернулся.
   - А что случилось-то? - сказал Ёжики из уютных подушек. -  Разве я не имею права гулять по городу, когда нет занятий?
   - Имеете, конечно...  Однако ваши приключения, ваш вид!..
   - А что вид?  Просто забыл капитанку на поле...  А потешать прохожих вицмундиром я все равно не буду!  Пацаны вслед орут...
   - Ну и речь у вас...  Понимаю, это способ самоутверждения. Хорошо, хорошо, не носите вицмундир, это ваше дело. Мы живем в свободном обществе...  Но ваше поведение в диспетчерской, ваши фантазии...
   
   Ёжики шевельнулся и каменно замолчал.
   - Понимаю, вы не хотите снисходить до спора...  И прекрасно вижу, что вы искренне верите в это ваше...  Э!..  Якорное поле. Но оно же не более чем результат ваших...  так сказать, прогулок. Я давно знаю, где вы бываете, и догадываюсь...  зачем именно. Я от души вам сочувствую, Матиуш...  Но все хорошо в меру...
   - Что в меру?  Сочувствие?  - не сдержал ехидства Ёжики.
   - Я имею в виду ваши путешествия. Нервы, переутомление - и вот результат...
   - Значит, по-вашему, мне все это привиделось...
   - Не совсем точный термин, но...  Мати, мальчик мой, при ваших способностях, если их не держать под контролем, и не такое может случиться. Я не удивлюсь, если вы однажды силою мысли из ничего создадите  реальные предметы...  Это шутка, разумеется, но...  и не совсем шутка. Вы же знаете, индекс вашего воображения выше всех известных нормативов...   И вам следует беречь себя, Матиуш, ради всех нас, ради общества, которое...
   Канторова речь стала клейкой, обволакивающей.  Как паутина. Ёжики тряхнул головой...

   Кантор...  По-испански это слово означает "певец". Но у Ёжики в сознании оно складывается из двух других: "ментор" - занудный учитель и "катэр", что по-немецки означает "кот" (сытый и невозмутимый). Самодовольно-ласковый, уверенный в себе. Эта уверенность и ласковость просто как наваждение какое-то, не устоять. Ёжики уступает, становится послушным (надо в конце концов порой к кому-то и прислониться, отдохнуть душой). Но потом опять - хмурая осторожность и скрытая обида.
   Если бы не Кантор, черта с два кто-то выцарапал бы Ёжики из его дома!


 
   ...Дом тогда взяли в настоящую осаду. Набежали, конечно, и просто любопытные: мальчишка, говорят, заперся наглухо, не пускает взрослых, видать, натворил что-то. Но прежде всего были тут дядьки и тетки из опекунской комиссии, директорша школы, чины охраны правопорядка и всякие другие чины. Уговаривали через мегафоны то поодиночке, то наперебой. Ёжики не слушал. Скорчился в своей комнате на диване, притиснул к себе мамину фотографию, и его скручивало от рыданий. Один раз даже показалось, что сейчас умрет, и он обрадовался. Но наступила только черная усталость, уже без слез.

   И тогда он опять услыхал приглушенные силовой защитой мегафоны.
   Вышел в стеклянный холл. Люди в трех шагах от низкой садовой изгороди с распахнутой калиткой тыкались руками и грудью в невидимую силовую стенку. Заметили его, опять зашумели, замахали. Кажется, даже угрожающе.
   Ёжики не боялся. Чем они могли его напугать?  Самое страшное, что могло случиться в жизни, уже случилось: мамы нет...  Он долго смотрел на них, потом сказал:
   - Уходите.
   Защитное поле работало лишь в одну сторону, наружу. И звуковые волны, и любой брошенный предмет, оно выталкивало из себя с утроенной силой. Мальчишечий голос резанул столпившихся. И все затихли на минуту. Потом круглая дама выплыла вперед и почти запела в мегафон, пряча в сладком голосе раздраженные нотки:
   - Милый мальчик!  Мы все тебя понимаем и как раз поэтому считаем, что тебе не следует оставаться одному. Это очень тяжело для тебя. Совет опекунов решил, что...

   Ёжики (милый воспитанный Ёжики!) вспомнил язык Садовых троликов из бункера и отчетливо сказал даме, чтобы шла...  вместе с советом опекунов. Даму в полуобмороке оттащили в задние ряды. Ёжики засмеялся, закашлялся слезами, опять засмеялся. Беспощадно. Он ненавидел всех, кто там собрался. Они пришли, чтобы вырвать его из родного дома.  Из жизни, которая связывала его с мамой. Конечно, он все равно скоро умрет, но умрет здесь. А их не пустит на порог. Ни за что!

   Уже потом он понял, что эта война, эта ненависть помогли ему пережить горе. Но сейчас он просто смотрел на толпу со спокойной яростью смертника.
   - Матвей!  Ёжики... - Это директорша школы. Ей он не хотел плохого. Он сказал сумрачно:
   - Идите домой, пожалуйста...
   Вышел вперед грузный майор охраны правопорядка в парадной фуражке и витых погонах.
   - Матвей Юлиус Радомир!  Поговорим по-мужски!  Вы изучали в школе основы законов и должны знать, что бывает за сопротивление властям. Вы нарушаете...
   Пятиклассник Радомир изучал основы законов.
   - Я ничего не нарушаю!  Вы сами нарушаете!   Дом неприкосновенен!
   - Никто не посягает на дом!  Он остается как есть!  Но гражданин, не достигший совершеннолетия, не может жить и воспитываться один!
   - У меня есть родственники!

   В самом деле!   Ведь есть же тетя Аса!  Старшая сестра отца. И ее муж!  Не очень-то знакомая родня, виделись всего несколько раз. но к Ёжики она всегда хорошо относилась,  по голове гладила. Пожилая, добрая такая тетенька, почти старушка. Разве она откажется пожить здесь, пока племянник не подрастет?
   - Чтобы оформить опекунство родственников, необходимо время, а пока...
   Ёжики бросился к экрану видеосвязи. Тетя Аса жила в Лесном поясе, связаться можно за полминуты!  Но индикатор не светился.
   - Мерзавцы!  Зачем вы отключили связь?!
   - Мы отключим все!..  Даже линию доставки!..  Останешься без еды! - восклицала из-за голов дама-опекунша. 

   Ёжики опять зло засмеялся. Он хотя и маленький, а понимает, какой крик поднимут газеты всего мира: "Власти полуострова уморили мальчишку в его собственном доме!"  Есть в конце концов Комитет защиты детства!
   - Есть в конце концов специнтернаты, куда направляют детей, злостно не подчиняющихся законам страны! - Это опять майор.
   - А куда направляют взрослых, которые врываются в чужие дома?!
   - Мы не врываемся, мы просим выйти тебя!
   - Я никуда не пойду!  Это м о й дом!

   Это  е г о  дом. И мамин. Мама стала жить здесь давным-давно, когда вышла за отца. Это старый дом Радомиров, его строил дед Ёжики, папин отец, архитектор Дан Цезарь Радомир, когда не было на Полуострове никакого мегаполиса...  А мама все тут отладила, настроила своими руками: каждый светильник, каждую полочку, каждую штору на окне. Даже сигналы кухонного автомата наиграла и записала сама...  Здесь все - мама. А его, Ёжики, хотят вырвать отсюда, увезти куда-то, оборвать все ниточки, все корни...  Он будет защищаться до смерти. Потому что здесь он защищает и дом, и себя и маму...

   Известие о маминой гибели принесли утром, а сейчас был уже вечер, густой, синий (а казалось, что прошло уже много дней и вечеров, потому что в один день такое горе вместиться просто не могло!)  Люди, окружившие дом, казались черными. Ёжики включил в доме свет.  Плафоны засветились ярко, почти празднично, мигнули и пожелтели. Словно вырубилась электролиния и включились аварийные энергонакопители. Ударил по стеклам прожектор подъехавшей машины. Толпа качнулась вперед, будто общим напором решила  преодолеть поле. остановились
   
   - Уходите! - звеняще сказал Ёжики.Они суетливо махали руками, переговаривались и, кажется, чему-то очень удивлялись.
   - Мальчик, мы последний раз тебе...
   Он расставил ноги, вскинул медный наконечник шланга. Усиленная полем струя хлестнула по темным ненавистным людям без лиц. А, побежали!..  Но тут же напор ослаб, струйка тонко полилась на паркет. Выключили воду в саду...  Ну и черт с вами!  Все равно не возьмете! Поле непробиваемо, хоть стреляйте!
   Он встал посреди холла, скрестил руки - упрямый, как камень. Неудержимый излучатель злой силы и решимости...  Он видел, как два сержанта на мотоциклах с разгона попытались пробить силовой барьер и проскочить в широкую калитку. Упругая защита вышвырнула их, как мячики, в разбежавшуюся толпу. Ёжики  засмеялся, не разжимая губ: "идиоты..."  И почти сразу увидел небывалое.

   Оборачиваясь к людям, что-то говоря им, подошел большой лысый мужчина в очках. Люди послушали его, отошли. Он вынул белый платок и, вскинув его (парламентер!), зашагал к калитке, потом к стеклянному входу. Он двигался с натугой, как бы расталкивая плечом плотность защитного поля, но без остановки. Ёжики обмер. Потом кинулся к двери, чтобы включить запоры. Но человек уже вошел. Он печально и ласково смотрел сквозь блестящие очки.
   - Матвей...  Матиуш, мальчик...  Я не с ними, - он кивнул за стекла, - я сам. К тебе...  Давай поговорим... - Он тихо подходил.

   Ёжики  попятился, наткнулся на твердый диван у камина, упал на него, судорожно сел.
    - Я ректор Особого суперлицея Командорской  общины. Профессор Кантор. Я делаю тебе дружеское, честное предложение...
   Он приближался к Ёжики, нагибался - большой, серый, как слон. Вроде бы добродушный. Тянулся пухлой пятерней. Чтобы погладить по голове?  Или схватить?
   Ёжики  извернулся, отчаянно ударил Кантора пяткой в колено. Ступня рикошетом ушла вбок. Чугунный узор боковой стенки камина горячо резанул по ноге. Ёжики  скатился на пол, сел, сцепив зубы, пружинисто подготовился к прыжку...
   Профессор стоял. опять вскинув над головой платок: сдаюсь, мол. Белая манжета съехала вниз, над ней блеснула квадратная пластинка. Ёжики рванулся в сторону, но вязкая чернота властно легла на мальчишку...

   Потом Кантор не раз клялся, что не было у него парализатора. Просто Матиуш потерял сознание, не выдержал организм. Немудрено!  Столько всего разом свалилось на мальчика!  И страшная весть, и тот бой, который он вел целый день...  Нет, он, Кантор, не осуждает Матиуша за сопротивление. Тот был по-моему прав. И мужествен...  И все-таки истинное мужество ("Ты уж поверь, мой мальчик") не в слепом сопротивлении, а в четком анализе обстоятельств и в умении где-то  спорить с ними, а где-то в силу необходимости подчиняться ("Чтобы потом эти же обстоятельства подчинить себе...").
   Ёжики  почти верил Кантору. А иногда совсем верил. Тот был терпелив и добр. Ни разу не повысил голоса ни на кого из лицеистов. И для каждого находил время.

   Пока Ёжики лежал в лицейской клинике у молчаливого доктора Клана, Кантор появлялся там ежедневно. Разговаривал недолго и без навязчивости, но своего добивался...  Он говорил, что, конечно, мальчик может жить, где хочет, но обязательно со взрослыми, а оформление опекунства - дело хлопотное, и что не лучше ли Матиушу временно пожить здесь и стать воспитанником одного из лучших в стране учебных заведений. Тысячи ребят мечтают об этом...  А с домом ничего не сделается, служба Охраны правопорядка, пока суд да дело, возьмет его под свой контроль. А Матвей сможет с кем-нибудь из старших бывать там, когда соскучится, брать нужные вещи, игрушки, одежду (так потом и было)...
   Ёжики был слаб, как после долгой болезни. Часто плакал - не только от мыслей о маме, но и от ласкового слова. Кантор уговорил его.

   ...Все это случилось в июне. Две недели Ёжики  провел в клинике, потом жил в лицейском интернате под заботливым надзором Кантора и молодого воспитателя Янца. Янц был высок, худ, излишне суетлив, предан Кантору и малость глуповат. Но в общем-то ничего, не очень докучал.  Они водили Ёжики с  несколькими другими ребятами по музеям, возили на Львиные острова. Порой было даже интересно. И все-таки Ёжики смотрел на жизнь отрешенно, как сквозь дымчатую пленку.

   В конце августа начались  вводные занятия. Многое оказалось не как в школе: сравнительная история древних мифов, начала общего языкознания, классическая литература, основы нейрокомпьютерной техники. Лицеист-новичок Радомир учился без охоты, но и без лени. Случалось даже, что на какое-то время и увлекался. Вернее - отвлекался. От мыслей о маме, о доме. Казалось иногда, что прошло много-много времени и он давно уже не прежний Ёжики. Но порой его словно обдавало зябким ветром, горе опять подступало вплотную. И тоска...  Правда, уже не такая резкая. И он прятал ее от других...

   Конечно, Ёжики разговаривал по видеосвязи с Яриком. Не раз даже. Но разговоры были стесненные, скомканные. Ярик мучился, будто виноват был, что у него все в порядке, когда Ёжики сирота. Он сказал один раз, что его мама справлялась, можно ли им взять Ёжики к себе. Но в Опекунской комиссии ответили, что все не так просто: нужна масса решений, обследований, постановлений. Ёжики только вздохнул. Хорошо, конечно, было бы жить вместе с Яриком, но уезжать в такую даль от дома, совсем отрываться...  Да и так ли всерьез предлагала это мать Ярика?  Она недавно вышла замуж, хватало забот и без чужого мальчишки.
 
   Осенью приезжала тетя Аса. Сказала, что они с мужем готовы переехать  в мегаполис, чтобы жить с мальчиком, но Опекунская комиссия отложила решение до зимы. Пусть, мол, мальчик успокоится, придет в себя и сам примет здравое решение. А пока нет смысла вырывать ребенка из такого замечательного учебного заведения - Особого суперлицея.

   Зимой, однако, тоже ничего не решилось. И Кантор, наконец, объяснил ему откровенно: дамы в Опекунской комиссии злы на Матвея Радомира за тот бой, который он дал им тогда, в своем доме...  Нет, он-то, Кантор, все понимает, но что поделаешь с оскорбленными чиновницами?  Они говорили даже, что мальчишку следует поставить на спецучет в службе Охраны правопорядка. А тогда чуть что, и в штрафную школу. Есть ли смысл рисковать?  А в лицее Матиуш  как за каменной стеной. Лицей, слава богу, не подчинен этой идиотской системе Просвещения и Общественного Воспитания, у него свое ведомство.

   Ёжики сказал, что плевать ему на угрозы глупых теток и он согласен рисковать. И Кантор обещал честно похлопотать о его возвращении домой. Но хлопоты затягивались. И прошел уже год. Иногда казалось, что это был один, растянутый в чудовищной бесконечности день с заведенным распорядком: завтрак, обед, какие-то ненужные развлечения и пустые игры, ужин, вечернее сидение у экрана - и спать...  Во сне приходила мама. Такая живая, настоящая, что не было и мысли, будто это сон...  Тем горше было просыпаться.

   Но он жил. как все. Порой улыбался, гонял мяч с другими ребятами в лицейском парке.  Играл Задумчивого Кролика в спектакле на рождественской елке. Но ни с кем не подружился.
   Лицеисты были самые разные - от малышей-приготовишек до взрослых дядек - выпускников высшего курса. А всего - не больше полутора сотен. Каждый класс или курс - десять человек. И ровесников Ёжики тоже не больше десятка.  Причем все какие-то...  ну, каждый в своей скорлупе. Со своими заботами и мыслями. Как и сам Ёжики. Наверное, это и объяснимо: почти все лицеисты были сиротами...

   Летом Ёжики летал к Ярику. Было там неплохо. Отчим Ярика оказался добрым дядькой, возил ребят на катере вдоль океанского побережья и на Птичьи скалы с великанскими гротами...  Но все же что-то не ладилось в семье у Ярика, и полной радости не было. Потом Ярик перекупался, схватил резкую простуду, пришлось даже в клинику отправить. И Ёжики уехал, не дождавшись конца каникул. Навестил в Лесном поясе тетю Асу. Она сказала, что теперь Опекунская комиссия упирается из-за того, что у нее, у тети Асы, "преклонный возраст".
   - Намекают: вы, мол, помрете, а мальчик опять останется один. - Она сухо засмеялась. - Ладно, племянничек. Стукнет четырнадцать лет, сможешь сам решать...
   Но до четырнадцати лет сколько еще ждать!

   У тети Асы было скучно. Ёжики вернулся на Полуостров. Дом стоял запертый, с пломбами на дверях. Но можно было уговорить Кантора или Янца взять в Управлении Охраны правопорядка ключ, побыть в доме хоть часик. Дважды Ёжики так и делал. А потом не стал: слишком грустно было уходить из дома.
   Мама теперь снилась реже. И оставалась одна горькая отрада - Кольцо. мамин голос...

   У каждого лицеиста была своя комната. У Ёжики - угловая, на втором этаже, окнами в парк.
   ...Кантор включил свет.
   - Вы прилягте, Матиуш, я позову доктора.
   - Зачем?  Ничего со мной не случилось.
   - Ну все-таки...
   Ёжики лег на узкую тахту. Она была твердая (мальчикам не следует нежиться в мягких постелях). Кантор присел на краешек. "Сейчас начнется: будет нагонять дремоту". Мягкие ладони легли на лоб. 
   - Ох как ты устал, мальчик...
   "Знаем мы эти трюки". Ёжики запросто мог бы не подчиниться усыпляющему воркованию, но не все ли равно?

   Дрема накатывалась. Ладони прошлись по щекам, по плечам, по рукам, по телу, задержались на бедрах. Скользнули по ногам, смывая с них саднящую усталость. Осторожно сняли сандалии (Ёжики сквозь вязкое забытье уловил укоризненный вздох: ох, мальчик, в обуви на тахту...)
   Потом Кантор, кажется, вышел. Лежать было хорошо, но остатки колючего беспокойства - последние такие иголочки - мешали полному покою. И Ёжики резким толчком нервов разорвал сон.

Он лежал теперь, по-прежнему неподвижный, с прикрытыми глазами, но с ясной головой. Сквозь сомкнутые ресницы видел на потолке рельефный узор с темными глазками в завитках орнамента. Каждый лицеист знал, что в одном из глазков широкоугольный объектив ректорского экрана. Дабы ведомо было ректору, чем заняты подопечные чада наедине. И ректор знал, что лицеисты это знают и заклеивают глазки. И был поэтому еще один объектив, укрытый за решеткой зимнего обогревателя. Знали и про такой, закрывали, если надо. Но были, говорят, и еще - совсем хитрые и, скорее всего, с инфракрасным приемником, чтобы темнота не укрывала воспитанников от наставнического ока.   Ну и наплевать! Ёжики скрывать нечего. Разве что Яшку. Но поди разбери на экране, что там делает мальчишка с маленьким школьным компьютером типа "Собеседник"...

   Однако сейчас Ёжики хитрил, притворялся дремлющим. Увидел из-под опущенных век вошедшего опять Кантора и доктора Клана, высокого, со щетинкой седых волос и лицом старого гусарского полковника из кино про наполеоновские войны. Без халата, в старомодном парусиновом пиджаке.
   - Эк ведь умаялся бедняга... - Доктор мягко взял Ёжики за локоть.
   Ёжики неразборчиво бормотнул, как положено человеку в липкой дремоте полугипноза. Выше локтя ткнулся холодный пятачок безболезненного шприца (наверное, с бактерицидкой, на всякий случай). Датчики докторской машинки, тоже холодные и влажные, присосались у пульсирующих жилок: на шее, у ключицы, на запястье, под коленкой...  Ёжики дернулся от щекотки (это можно и во сне).

   - Ничего, ничего, вояка...  сейчас...  По-моему, профессор, все в порядке. - Доктор говорил  громко. Не только ректору, но так, чтобы и мальчик слышал сквозь дрему. - По-моему, все в пределах нормы. А то, что вы сказали...  Эта станция, поезд...  Такое бывает в начале переходного возраста. Особенно у этих ребят. Своего рода сон наяву. И твердая уверенность в реальности этого сна...
   "Неужели и в самом деле сон?  Доктор - не Кантор, он вроде бы никогда не хитрит..."
   - Значит, никакого лечения? - так же громко сказал Кантор.
   - Никакого...  Стоит понаблюдать немного. А вообще это объяснимо и даже естественно у мальчика с таким индексом воображения.

   ...Ох уж этот индекс воображения!  Как его измерили, откуда взяли, что он у Матвея Радомира выше всех в лицее?  Люди с воображением стихи пишут, картины рисуют, в артисты стремятся. Или музыку сочиняют. А он в музыке, ну, совсем ни бум-бум. хоть и сын композитора и дирижера...  Он даже Задумчивого Кролика-то сыграл благополучно лишь потому, что там одно требовалось: быть задумчивым. Но Кантор говорит, что раннее проявление таланта не обязательно. Все в свое время. Главное пока - постигать программу лицея. Ведь недаром же Матиуш попал сюда. В Особый суперлицей берут лишь тех, у кого какие-то сверхспособности. В самых разных проявлениях...

   Однажды Ёжики спросил: как это Кантор сумел разглядеть его "индекс воображения" там, во время осады, сквозь силовое поле и стекла?  Кантор сказал, что в тот вечер, проходя мимо, он просто увидел в стеклянном холле мальчишку, которому грозила толпа не очень умных людей. И бросился на защиту. Конечно, задача Командорской общины, которой принадлежит лицей, - прежде всего забота о детях с особой одаренностью, ибо за ними будущее. Но если плохо любому  ребенку, какой командор пройдет мимо?..  Однако уже там, в доме, он, кантор, увидел, что мальчик действительно с большими способностями...
   "Наверно, когда я вас трахнул ногой", - не раз порывался сказать Ёжики. Но молчал, конечно. Хотелось ему и спросить: "Как вы прошли сквозь поле?". Но он понимал, что Кантор отвертится: когда, мол, ребенок в беде, у меня появляются сверхсилы, должность такая. Или еще что-нибудь в этом роде...

   Доктор Клан ушел. Ёжики расслабленно пошевелился, открыл глаза. Кантор стоял спиной к нему у растворенного окна. Почуяв движение и взгляд, вздрогнул, неловко дернул рукой. Обернулся. За ним, в окне, был черный парк, клейкая, без прохлады, ночь...  Сдвинуть бы стекла и включить кондиционер!..
   Ёжики медленно сел.
   Кантор сказал добродушно:
   - Доктор уверен, что все в порядке. Вам надо просто отдохнуть. Стелите постель и ложитесь...  Или хотите ужинать?
   - Лягу.
   - Вам помочь?
   - Что я, умирающий?
   - Ну, не ершись, мальчик...  Я прошу, не выключай ночник, чтобы дежурный мог понаблюдать, как ты спишь. Доктор велел...  Глазок не заткнут?
   - А что, инфракрасный не работает? - мстительно спросил Ёжики. Откровенность за откровенность.
   - Ох, Матиуш...  Ну, откуда эти выдумки?
   - Индекс воображения...

   Ёжики чувствовал себя вполне бодро. Не было усталости. Лишь на бедре царапалась маленькая, но надоедливая боль. Ёжики украдкой поддернул коротенькую штанину. На коже припухли царапины, словно след кошачьей лапы.
   Но ведь это!..  Ладно, про порванную майку ничего не докажешь, но здесь-то след от якорька!
   Ёжики торопливо зашарил в кармане. Якорька не было. Не было якорька-малыша, выросшего под лопухом на холмистом заброшенном поле.
   Но ведь раньше-то он  б ы л!  Вот царапины от колючей лапки. И вишневый стеклянный шар был. И Филипп, и Рэм, и Лис!..  Идите вы к черту с вашим индексом воображения!

   Кантор смотрел пристально и шевелил пальцами сложенных на груди рук. Пальцы пухлые, большие, но...  ловкие. Прошлись по майке, по карманам...
   Они встретились глазами. Кантор встал странно, левым плечом вперед. Словно против сильного ветра. Или против силового поля, когда он шел от калитки к дому.
   А все-таки, все-таки  к а к  он сумел пройти сквозь силовой барьер, который не может преодолеть никто?..   Кто вы, господин Кантор?  И зачем вы мне врете?..  Или не только мне?
   Мальчик Ёжики опустил глаза. Не от робости. От боязни, что Кантор догадается, о чем думает Матиуш. Надо быть хитрым. Матвей Юлиус Радомир ступил на тропу войны.  Неизвестно, с кем, с каким злом, но это - зло.  Это - война. И сдержанность нужна сейчас, как маскировочный комбинезон десантнику.
   
   Ёжики  зевнул:
   - Все-таки голова гудит, лягу.
   - Конечно, конечно...
   - Значит, доктор считает, что все мне приснилось?
   - Ну, Матиуш, посуди сам...
   - Ладно...
   - У меня к тебе просьба, мальчик. Не уходи несколько дней из лицея. Сам понимаешь...
   - А форменный костюм?  Он же в камере хранения.
   - Пустяки, я скажу, утром принесут новый...  Хотя, по-моему, он тебе и не нужен. Мне кажется, у тебя на лицейскую форму просто аллергия какая-то.
   Ёжики повел плечом: что, мол, поделаешь.
   - Не понимаю, мальчик, почему ты до сих пор не полюбил наш лицей? К тебе здесь всей душой...  Не понимаю...
   - А я не понимаю, почему меня не пускают домой!  Давно мог бы жить там с тетей Асой...
   - Ты же знаешь, я искренне хлопочу...
   "Ага, хлопочешь ты..."
   - Кстати, Матиуш, завтра вам лучше не ходить на занятия. Почитайте, посмотрите кино, отдохните. Доктор зайдет...
   - Ну да, целый день в комнате сидеть! Пойду в школу.

__________________
 
%