"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Оранжевый портрет с крапинками 16






(продолжение)
 
Владислав Крапивин
 
Оранжевый портрет с крапинками
 
Повесть
 
Рисунки Е. Стерлиговой
 
 
ВСЕ НЕ ТАК...
 
   Фаддейкина мать приехала рано утром. Юля проснулась в полседьмого и услышала на дворе незнакомый громкий голос. Голоса Фаддейки и Киры Сергеевны она тоже услышала. Они перебивали друг друга. Разговор был шумный, суетливый и, видимо, веселый…
   Юля почему-то вздохнула и стала торопливо одеваться.
 
   Познакомились они во время завтрака. Когда Юля вошла в кухню, все уже были за столом, покрытым новой цветастой скатертью (подарок, что ли?). Фаддейкина мать сидела там, где обычно садилась Юля, а Фаддейка устроился рядом. Был он непривычно причесанный, в чистой белой маечке, сдержанный, но его веснушки так и сияли тихой радостью.
 
   Все трое заулыбались навстречу Юле, а Фаддейкина мать сказала:
— Простите, кажется, я устроилась на вашем месте.
— Вот пустяки какие… — сбивчиво ответила Юля и потянула из-под стола четвертый табурет.
   Фаддейка коротко засопел, и мать быстро и ласково посмотрела на него.
 
   Она понравилась Юле. Она действительно была красива — той сдержанной красотой, которая не режет глаза, но такая законченная, «стопроцентная», что не к чему придраться. Каштановые волосы, мягкий взгляд, замечательно очерченный рот с крошечной родинкой над верхней губой (словно туда перескочила одна из Фаддейкиных веснушек). Юля всегда любовалась такими женщинами спокойно и без малейшей зависти. Зависть была бессмысленна.
 
   Фаддейкина мать, ласково лучась глазами, сообщила Юле, что ее зовут Виктория Федоровна и что наконец-то она вырвалась из «суеты цивилизации» и несколько дней будет здесь, в тишине, спасаться от своей сумасшедшей работы.
   Это известие почему-то слегка раздосадовало Юлю, и она старательно улыбнулась в ответ. Завтрак прошел с ощущением легкой неловкости, хотя улыбки продолжали цвести, а Виктория Федоровна шутливо ругала Фаддейку за сопенье и чавканье.
 
   Из кухни Юля поспешно ушла к себе. Идти в библиотеку надо было только к десяти. Юля написала письмо домой, пришила пуговицы к ветровке, починила босоножку, у которой оторвался ремешок, минут пятнадцать почитала без интереса купленный накануне номер «Огонька» и отправилась на работу.
   У калитки она увидела Фаддейку с матерью.
   Фаддейка был еще больше непривычный и незнакомый.
 
   Если бы Юля повстречала на улице такого мальчугана — с аккуратно расчесанными (и вроде бы даже подстриженными) оранжевыми локонами, старательно умытого, в отглаженных светлых брюках и голубой рубашке с погончиками, — она обязательно подумала бы: «Ишь какой славный…» Но прежний Фаддейка куда-то исчез. Лишь искорка в левом глазу напомнила о нем, когда ухоженный мальчик улыбнулся Юле.
   Виктория Федоровна тоже улыбнулась. И сообщила:
— Мы отправились гулять. Это чудо-юдо обещает таскать меня целый день по каким-то «своим» местам… Имей в виду, дорогой мой, что на колокольню я все равно не полезу…
 
   Фаддейка еще раз пустил привычную искорку и радостно сказал Юле:
— Пошли с нами!
   Юля покачала головой и показала часы.
— Ну, тогда завтра! Юль! За грибами! В лесу знаешь сколько груздей!
   Глядя на его причесанную макушку, мать плавно сказала:
— Ты, наверно, хочешь, чтобы Юле поставили двойку за практику. Не забывай, что у нее на первом месте должна быть учеба.
— В самом деле, — сдержанно согласилась Юля. Неловко подмигнула Фаддейке и пошла в библиотеку.
 
   В этот день было неожиданно много читателей. То ли соскучились по книжкам за каникулы, то ли просто школьники разом съехались в родной городок из лагерей и гостей перед началом занятий. Кроме того, Юля ходила по двум адресам — искала «должников». Один был в отъезде еще, а второй — восьмилетний большеглазый пацаненок — с перепугу забрался в старый курятник: решил, что за утерянные на рыбалке «Приключения Травки» его сейчас поведут в милицию. Пришлось вместе с бабушкой извлекать ревущего читателя на свет и успокаивать…
 
   В таких делах время летело незаметно. В середине дня Юля сумрачно поклялась себе, что на почту не пойдет. И не пошла. И даже не очень думала о письме, потому что царапала ее другая тревога: из-за Фаддейки. Хотя, казалось бы, что случилось? Мать приехала, отмыла, приласкала, радоваться надо.
«Увезет она его скоро», — печально сказала себе Юля. И сразу же сердито возразила:
«Ну и увезет! Что это, новость для тебя?» «Не новость, но все равно грустно».
«Грустно не грустно, а все на свете когда-то кончается».
«Как-то не так кончается. Не по-хорошему…» «Перестань!» — одернула она себя.
 
   Но беспокойство не прошло. И Юля не удивилась, а только еще больше запечалилась, когда пришла домой и увидела на своем крылечке Фаддейкину мать. Не было сомнения, что она поджидала Юлю.
   Виктория Федоровна ласково сказала:
— Вот вы и вернулись… Как дела, Юленька?
   Юля аккуратно улыбнулась:
— Дела обычные — библиотека. Никакой романтики… Особенно, если смотреть со стороны.
— Вы, наверно, скучаете в здешнем захолустье?
— Некогда скучать-то. Работы невпроворот.
— А по вечерам? Тут и сходить некуда…
— Вы знаете, я домоседка.
— Так и сидите в этой конуре?.. Кстати, как вы там устроились? Можно взглянуть?
— Вполне уютно устроилась, — опять улыбнулась Юля. — Заходите…
 
   В комнате она подвинула Виктории Федоровне единственный стул, сама присела на топчан. Фаддейкина мать со старательным любопытством оглядывала пустые углы и дощатые стены. Молчание затягивалось. Чтобы разбить его, Юля спросила:
— Как погуляли?
— Ох, он умучил меня! Таскал по каким-то развалинам, по зарослям… Брюки изорвал, погон отодрал на рубашке. Я еле дышала, когда вернулась… Представляю, как надоел он вам!
— Почему?
— Он мне только про вас и говорил. Наверно, целые дни от вас не отстает…
— Да что вы, Виктория Федоровна. Днем я на работе.
— Ну, утром и вечером… Вам и отдохнуть-то некогда.
— Он мне ни капельки не мешает.
— Юля… — мягко сказала Виктория Федоровна. — Дело не только в вас… дело в нем.
— А… что случилось? — с неприятным ожиданием спросила Юля.
 
— Не случилось, но… поймите меня правильно. Эта его привязанность к вам… Он непростой ребенок. Излишне впечатлительный, фантазер. И я, честно говоря, опасаюсь…
— Боюсь, что я все-таки не понимаю вас, — насупленно сказала Юля. На нее навалилась тяжелая неловкость.
— Сейчас я объясню… Думаете, он только с вами так? У него странный интерес к взрослым людям. Он прилипает к ним, морочит головы своими выдумками, мучает вопросами. А потом мучается сам: вспоминает, писем ждет. А какие письма? У взрослых людей свои дела, они забывают мальчишку через неделю после отъезда…
 
   Юля могла сказать, что она Фаддейку не забудет и письма писать станет обязательно. Сама знает, как плохо без писем. Но она понимала, что эти слова Викторию Федоровну не обрадуют. Она только сказала:
— Что поделаешь, раз такой характер…
— Дурацкий характер! — с неожиданной плаксивой злостью отозвалась Фаддейкина мать. И сразу перестала быть красивой. — Я замучилась… Выдумал себе предка-адмирала, переделал нормальное имя Федор (в честь деда!) в какого-то Фаддея. И ведь заставил всех признать себя Фаддеем!.. А эти непонятные слезы по ночам! Спрашиваю: что случилось? Какой-то Вова Зайцев из их класса уехал в другой город. Но они с этим Зайцевым сроду не были приятелями! А он ревет: «Теперь уже никогда и не будем…» — Выходит, не только среди взрослых он друзей ищет, — вставила реплику Юля.
 
   Виктория Федоровна утомленно замолчала. Юля добавила:
— Бывает, что он целый день с мальчишками носится. Мяч гоняют, плот строят. Шар недавно запустили…
— Ну да, шар! Он писал мне. Марсианский глобус… Вы, наверно, не видели его «Марсианский дневник», он его ни единому человеку не показывает. Я однажды нашла и заглянула…
 
   Юля пожала плечами:
— Чуть не все ребята фантастику сочиняют. Даже в здешней библиотеке куча рукописных журналов.
— Да, но какая фантастика! Знаете, как начинается его тетрадка? «Это самая настоящая правда! Это больше правда, чем наш город, наш дом и я сам. Потому что, если я даже умру, Планета останется. И лишь бы они больше не воевали…» Это в его-то годы! Умирать собрался.
— Это же просто сказка…
— Вот именно. И я очень боюсь, что он вырастет беглецом от действительности.
 
   Юля спросила тихо и с неожиданной злостью:
— От какой действительности? От вашей?
   Виктория Федоровна медленно посмотрела на нее и покивала:
— Вот-вот. И вы туда же… А действительность, Юленька, одна. И довольно суровая.
— Не в суровости дело. Тошно иногда от этой вашей действительности, — уже без оглядки сказала Юля. — Скучно среди импортных шмоток, служебной грызни и вечных стараний устроить свою жизнь на зависть другим. И вечного страха за это свое благополучие…
 
   Виктория Федоровна не вспылила, не встала и не хлопнула дверью. Посмотрела с ироническим и грустным интересом.
— Вы, видимо, всерьез считаете меня модной, свободной от мужа дамочкой на престижной должности? Ведет, мол, светскую жизнь, разъезжает по заграницам… А я изматываюсь на работе, мне поперек горла эти поездки… Если бы не они, я бы ни за что сюда сына не отпустила.
— Это не спасло бы его от «ненужных» друзей, — поддела Юля. — Они везде найдутся.
— Вы правы, они везде есть… Я вот про письма говорила. Не все ведь забывают, кое-кто пишет. Видимо, такие же, как он сам. У моего сыночка на этих людей особое чутье. Которые не от мира сего…
— Ну, спасибо, — хмыкнула Юля.
— Ох, только не обижайтесь! Мы же говорим откровенно.
— Да уж куда откровеннее…
— Я мать. И я хочу, чтобы у меня был нормальный ребенок. А пока это какой-то… репейник. С ним даже в гости пойти страшно: или фокус выкинет, или не успеешь мигнуть, как в неряху превратится…
 
   Глядя в потолок, Юля отчетливо проговорила:
— А вы заведите себе пуделя. Его можно причесывать и дрессировать. И модно, если породистый…
«Вот и все, — подумала она. — Придется переезжать в библиотеку. Из этого дома меня сегодня попрут».
   Но Виктория Федоровна не рассердилась и сейчас.
— Юленька… Самое простое дело — быть жестокой, — печально сказала она.
 
   Юля сникла. И огрызнулась:
— Вот и не будьте жестокой к Фаддейке, не бросайте на все лето. Он так по вам скучал, а вы…
— Кажется, не очень скучал. Ему было с кем время проводить.
   Юля опять разозлилась. А Виктория Федоровна продолжала:
— Его я еще могу понять. Его причуды, фантазии, прилипчивость к чужим людям. В конце концов, он мой сын… Но вам-то зачем это? Что вам сопливый и бестолковый мальчишка с грязными коленками? Вам нужен взрослый и представительный кавалер в расцвете сил и лет…
 
   У Юли от новой, холодной злости будто колючими снежинками зацарапало лицо. Она взяла себя за щеки и с резким смехом сказала:
— Ну, вы договорились! Какие кавалеры? Что, по-вашему, я женить его на себе собираюсь?
— Господи, да при чем здесь это? Опять вы не поняли… Я не умею объяснить, а вы не понимаете. Может быть, поймете потом, когда будут свои дети…
   Юля встала.
— Я надеюсь. Надеюсь, что будут. А понять нетрудно и сейчас. Ладно… — И, старательно подбирая официальные слова, она выговорила фразу: — Я учту ваши пожелания и постараюсь свести общение с вашим сыном до минимума.
 
   Виктория Федоровна тоже встала.
— Я только хотела, чтобы… — Она замолчала, махнула рукой и вышла.
   Юля легла на постель, прижалась щекой к холодной подушке.
«Юрка… Ну что ты за свинья такая! Юрка, где ты наконец?» 
   Ночью шумел ветер, было холодно. Дзенькало в раме треснувшее стекло. Юля куталась в одеяло. По крыше стучали ягоды рябины.

дальше

___________________________
 
%