"...В книгах живут думы прошедших времен..." (Карлейль Т.)

Оранжевый портрет с крапинками 5





(продолжение)
 
Владислав Крапивин
 
Оранжевый портрет с крапинками

Повесть
 
Рисунки Е. Стерлиговой
 
   
КИНО ВНИЗ ГОЛОВОЙ
(продолжение)







   Во дворе Фаддейка повел Юлю в угловой сарайчик. Там стоял верстак с тисками, лежали обрезки досок.
— Смотри, — прошептал Фаддейка и плотно прикрыл дверь.
   Над верстаком, на стене, обитой довольно чистой фанерой, выступило яркое пятно. На нем ясно обозначились качающиеся ветки рябины с оранжево-красными гроздьями, край крыльца, забор, желтые облака над забором. Точнее — под забором, потому что все было перевернуто… Вниз головой сошла с крыльца маленькая тетя Кира в ярко-синей кофточке. Она, кажется, созывала кур.
— Как интересно! — восхитилась Юля.
 
   Но не удивилась. Такой фокус ей был известен еще с уроков физики: маленькое отверстие может служить объективом, как увеличительное стекло, и давать четкое изображение. Темный сарайчик превратился как бы во внутренность громадной кинокамеры, а объективом была дырка от сучка — она светилась в двери.
— И правда кино, — сказала Юля.
— Сейчас еще не очень интересно. А позже, когда закат, тут знаешь какие сказки получаются! Можно что хочешь увидать, особенно когда облака горят… Все такое красное и золотистое, и будто… Ну, как на другой планете.
— Фаддейка, но ты же не любишь выдумки, — осторожно поддразнила Юля.
 
   Он настороженно огрызнулся:
— Кто тебе сказал?
— Нина Федосьевна. Как ты разругал «Аэлиту».
— «Аэлита» — другое дело. Потому что все там не так. А тут наоборот, так.
   Юля почуяла его ощетиненность и примирительно сказала:
— Хорошее кино. Только жаль, что вниз головой.
— Ничего не жаль, даже интереснее!.. А если надо, я могу и так! — Фаддейка вскочил на чурбак, подпрыгнул и повис на турнике — это была тонкая труба, вделанная между стенкой и столбом, подпирающим крышу.
 
   Фаддейка покачался, роняя незашнурованные кеды, крутнулся, закинул ноги на трубу и повис вниз головой. Столб качнулся. Толчок передался всему сарайчику, дверь с тонким пением отошла, и в открывшемся свете перевернутый Фаддейка возник во всей красе. Красно-апельсиновые клочья волос разметались, как борода Барбароссы. Широкие губы расползлись улыбкой-полумесяцем. Майка съехала до подмышек. На уровне Юлиных глаз горели на тощем Фаддейкином животе свежие царапины — следы недавней возни с поленьями, и темнел аккуратный, как электрическая кнопка, пуп.
 
   Юля засмеялась, хлопнула Фаддейку по пузу и сказала, что он свихнет шею.
— Не-а! Я могу так хоть сколько висеть. Хоть две серии настоящего кино…
   Он закачался, устраиваясь поудобнее, как летучая мышь, которая отдыхает вниз головой. Из карманов посыпались пятаки, карандашики, мелкие гайки и стеклышки. Следом за ними на дощатом полу звякнула плоская медяшка. Фаддейка разогнул колени, мягко упал на руки и быстро накрыл ее ладонью.
   Но Юля уже спросила:
— Ой, что это?
   Фаддейка подумал немного, не подымаясь с корточек. Потом встал и протянул непонятную штучку Юле.
 
   Это была бляшка из красноватой меди или бронзы. С неровно обрубленными краями, с коротким обрывком цепочки. Размером с очень крупную монету. Красиво и точно был отчеканен на металле вздыбившийся жеребец — каждый волосок можно разглядеть. Крошечный выпуклый глаз жеребца горел живой красной искоркой. Над конем разбрасывало колючие лучи маленькое солнце. По краю этой медали (или талисмана, или еще чего-то) шли непонятные значки. А может, буквы, только совсем незнакомые.
   Обратная сторона медяшки была гладкая.
 
   Юля подержала странную медаль на ладони — тяжелую и удивительно холодную, словно с зимней улицы принесли.
— Что это, Фаддейка?
   Он сказал не очень охотно, однако без промедления:
— Это тарга.
— Что?
— Ну… такое старинное украшение одного племени.
— А откуда оно?
— Ну… тут ведь много всяких старых редкостей находят. Потому что исторические места.
   Юля покачала таргу на цепочке.
— Интересная вещь… Только не похожа на старинную.
— Почему? — спросил Фаддейка почти испуганно.
— Смотри, она совсем не потемневшая. Даже обычная, не старинная медь быстро темнеет, а эта будто только что из-под штампа.
   Фаддейка взял таргу, тоже подержал на цепочке и сказал непонятно:
— Это особая бронза. Когда воздух очень редкий и холодный, она в нем будто заколдованная делается… И потом уже никогда не темнеет.
 
* * *
   …В редком холодном воздухе медный сплав не темнел. Ветер и время изглодали, изрыли камни сигнальных арок и башен, которые там и тут поднимались над красными дюнами в лиловом небе, а колокола блестели на них, как новые. Маленькое, почти не греющее солнце отражалось в полированных боках колоколов колючими звездами.
 
   Эти слепящие вспышки сердили коня. Он мотал головой, фыркал, рывками выдирал из песка увязающие копыта и выгибал длинную шею, оглядываясь на всадника. Но закутанный в плащ всадник был неподвижен. Он знал, что конь помнит дорогу и сам отыщет ее в песках.
   Второй конь, без седока, был спокоен и шел позади, не натягивая повода. Это был длинногривый смирный конек из породы низкорослых песчаных лошадок.
 
   Скоро подковы стукнули по разломанным полузасыпанным плитам — лошади ступили на остатки древнего тракта, когда-то тянувшегося по границе пустыни и леса. Лес давно отступил к северу, кругом лежали только вылизанные ветром плоские красные холмы. Ветер, постоянный и бесконечный, прижимал к холмам черные стебли стрелоцвета и нес тонкую песчаную пыль. Этот невидимый песок еле слышно звенел вокруг колоколов, начищая их и без того сверкающие бока…
 
   Безлюдье оказалось обманчивым. Из-за ближнего холма метнулись к дороге три всадника. Встали на пути. Тот, что был впереди, поднял над кожаным шлемом руку в боевой перчатке. Громко сказал:
— Кто ты? Остановись и ответь!
   Но одинокий всадник не задержал коня. Он подъехал к начальнику патруля вплотную и лишь тогда поднял медный козырек глухого шлема.
— Простите меня, Фа-Тамир, — вполголоса проговорил начальник. — Я не узнал. Как я мог думать, что вы здесь…
— Это ты, Дах? Здравствуй, старый дружище… Сколько же мы не виделись?
 
   Дах наклонил украшенный командирской цепочкой шлем.
— Одному Владыке времени ведомо сколько… По-моему, с похода через Черные Льды… С тех пор вы стали знамениты.
— Ты по-прежнему начальник сторожевой сотни, Дах?
— По-прежнему, Фа-Тамир.
— Зря ты не поехал тогда со мной в королевский стан.
— Я не жалею, Фа-Тамир. У каждого свой путь по Кругу времени. И моя судьба легче вашей…
— Наверно, ты прав, Дах! Но разве мы искали легкой судьбы!
— Не искали, Фа-Тамир. Судьба решает сама.
— Ты думаешь? — Фа-Тамир внимательно глянул в лицо давнего товарища по боям и походам. Это было лицо старого бойца — коричневое, с похожими на шрамы морщинами и черными точками въевшихся песчинок. Ветер шевелил седую бороду. Широкие глаза с пожелтевшей, не боящейся песка роговицей смотрели устало и спокойно.
 
   «Мы все такие, — подумал Фа-Тамир. — Мы все устали…»
— Как служба? Спокойно ли вокруг?
— Пустынный край, Фа-Тамир. За сорок дней вы первый на этой дороге… Можно ли спросить, куда ваш путь?
— Наклонись.
   Дах нагнулся в седле и снял шлем. Фа-Тамир сказал ему тихо несколько фраз.
— Вот как… — Дах удивленно шевельнул рыжими бровями. Но разве не могли послать гонцом простого воина?
— Рядового гонца к сету? Что ты, Дах! Король не нарушит обычая… Да и откуда простому воину знать этот путь?
— Вы правы… Король мудр, и мудрость его велика так же, как загадки Круга времени… — Дах не договорил, и в наступившем молчании Фа-Тамир уловил вопрос. Он оглянулся. Двое всадников почтительно держались поодаль.
— Говори, Дах, что думаешь. Мы давно знаем друг друга.
— Простите, Фа-Тамир, не мне судить о решениях повелителя иттов… Но почему он дал титул сета безродному найденышу? Ведь сеты равны воинам с королевской кровью.
 
— В нас одна кровь, Дах… А мальчик оказался храбр, ему сразу покорился самый огненный конь… К тому же мальчик знал то, чего не знали итты. Он сказал, что ветер — вечный враг наш — может стать помощником. Научил натянуть над колесницами похожие на крылья шкуры и ткани, и колесницы сами побежали по пескам…
— Разве у иттов нет лошадей?
— Лошадям нужен корм, а его все меньше среди песков, ты знаешь это сам. Ветер же неутомим и не требует ничего… А еще мальчик рассказал, как разжигать огонь с помощью льда.
— Не может быть!.. О, простите, Фа-Тамир.
— Он научил нас вырубать из ледяных глыб ровные круги с выпуклыми, как щиты тауринов, поверхностями. Эти поверхности женщины заглаживали мягкой кожей и теплыми ладонями до блеска. И поверь мне, Дах, я видел это сам — такой прозрачный круг собирает лучи солнца в жгучую точку, и она зажигает сухую траву…
— Это немыслимо, Фа-Тамир…
 
— Но это так. Теперь наши мастера научились делать такие круги из ясных горных кристаллов и отливать из расплавленного песка. У этих нетающих льдинок есть еще одно непостижимое свойство. Когда смотришь сквозь них на мелкий предмет, он видится во много раз крупнее. Благодаря этому чуду наши собиратели знаний открыли множество тайн, которые раньше были скрыты от человеческого взгляда.
— Откуда такая мудрость в ребенке?
— Здесь много непонятного, Дах… Когда мальчик ушел, король долго печалился. А теперь… — Фа-Тамир снова склонился к начальнику патруля. Услышав тихие слова, Дах долго молчал.
— Печальная весть, — наконец сказал он.
— Да. И потому я спешу. Спокойной стражи, Дах.
— Прощайте, маршал. Счастливого пути по Кругу…
 
* * *
   …Фаддейка опустил таргу в карман. Он пятерней причесал вихры, заправил майку, натянул кеды. На Юлю не смотрел. Было заметно, что ему больше не хочется говорить о тарге. А Юле хотелось расспросить подробнее. Но она взглянула на часики и спохватилась: уже начало седьмого, а почта закрывается в семь.
 
   Письма для нее на почте (конечно же!) не было. Просто свинство какое-то! По всем срокам ему полагалось прийти. Юрка должен был вернуться из плавания в середине июля и обещал написать немедленно. Ну ладно, знаем мы эти «немедленно»! Три дня на раскачку. Пускай еще задержка какая-то. Но все равно пора…
 
    Вернулась Юля в унынии, за ужином была хмурая. Фаддейка куда-то умчался, и Юля была даже рада: не хотелось разговаривать.
   Но когда она пришла к себе, легла не раздеваясь и начала грустно размышлять, что же с Юркой и с письмом, а Фаддейка возник в окошке, она обрадовалась. Потому что письмо, наверно, завтра придет, и сидеть одной весь вечер в тоске и печали — это уж чересчур.
 
   Фаддейка высунул из-за подоконника голову и вопросительно кукарекнул.
   Юля улыбнулась ему.
   Фаддейка обрадованно взгромоздился в оконный проем и вдруг встал на подоконнике на голову, а прямыми, как трости, ногами в «языкастых» кедах лихо уперся в верхний карниз. Майка опять съехала на грудь.
— Откуда вы, сударь? — поинтересовалась Юля.
— «Сударь» опять смотрел кино вниз головой, — сообщил он, пребывая в перевернутом состоянии.
— Падай сюда, — пригласила Юля.
   И Фаддейка со стуком рухнувшей поленницы свалился на пол.



дальше



__________________________
 
%